Испытание: Повесть об учителе и ученике

18.

Занятия в мастерских кончились, группа разошлась. Мастера задерживаются — нужно просмотреть журналы, записи, подготовиться к педсовету.

Купцов, листая журнал, будто невзначай бросает

— Что, Михаил Иванович, всех допросил?

Мезенцев поднимает голову, с удивлением смотрит на него:

— Я не допрашивал.

— Ну, выяснял. Не знаю, что ты там выяснил. Учти, панибратством авторитет не завоюешь.

— А я и не воюю.

— Да? А под меня копаешь! — В глазах у Купцова неприкрытая злость.

— Чего мы с тобой не поделили, Эдуард Федосеич?

— Чего? Денег, должно быть.

— У меня пенсия, зарплата — хватает.

Купцов с треском захлопнул журнал.

— Тебе моя бригада поперек глотки! Всех обрабатываешь, всех настраиваешь...

— Расспрашиваю — да, точно. Потому что вижу: большинство настроено против, еще задолго до меня, между прочим. И некоторые из ребят особенно. Почему? Вот это я и хочу понять. Неужели одна зависть?

— Что ж еще тут может быть?

— Мало ли...

— Считают в чужом кармане — любимое занятие!

— Этого я пока не знаю.

— Ты вообще в нашем деле многого не знаешь! Может, в своей пекарне ты и сечешь, вон орденами обвесился. Тебе бы поскромнее быть, самому подучиться. А то сразу учить берешься!

— А я по слесарному делу и не претендую на седьмой разряд. Зато по человеческому — извини, Эдуард Федосеич, считай, два института окончил: один на войне пацаном, другой в заводе.

— И что ты в этих своих институтах выучил — вперед-ура? В те времена, может, так и нужно было. Теперь время другое — лозунгом не возьмешь. Хватит нам лозунгов — наелись. До того наелись, что с голым задом ходим и прикрыть нечем. Я учу их дело делать, понял? И плачу им, чтобы они свой труд умели ценить и за себя постоять. Чтоб не дали себя ни обсчитать, ни обмишурить. Чего ты еще от меня хочешь? А на то, что сопляки разные, которые сами ничего не умеют и не могут, от зависти из подворотни лают,— начхать мне! Понял, Михаил Иваныч? И не обижайся, а скажи по совести: всю жизнь ты вкалывал, планочки заслужил, а что имеешь на старости лет? Жить-то не на что, вместо отдыха на заработки пришел, в училище, на тяжелый хлеб... Небось и сберкнижки у тебя нет?

— Точно, нет.

— А я так не желаю. Для себя не желаю. Ну, и для них тоже...

Мезенцев тяжело вздохнул, вспомнил Ваню своего. Сказал твердо:

— И все же, Эдуард Федосеевич, должен я понять, о чем тебя в том письме предупреждали.

Купцов аж подскочил.

— Так слушай же, Михаил Иванович, будешь в мои дела лезть — вылетишь из училища в два счета, это я тебе обещаю! А еще лучше — переходи, пока не поздно, в другую группу, хотя бы к модельщикам, тебе же все равно где воду мутить!

— Видать, сильно тебя то письмо задело,— сказал Мезенцев, не сводя с него испытующего взгляда.

Купцов схватил журнал под мышку и, тяжело ступая, вышел.