Испытание: Повесть об учителе и ученике

31.

Потом, на педсовете, эти ночные часы восстанавливали скрупулезно, чуть ли не по минутам.

Езды от города было не более получаса. На платформе, белой от лунного света, одиноко чернела фигура человека. Электричка, мелькая освещенными окнами, с грохотом умчалась. Наступила абсолютная, космическая тишина.

Притихли и ребята. Казалось, луна, и звезды, и эта платформа с застывшей фигурой, и сами они неподвижно зависли в бесконечном пространстве.

Лаптев подошел к человеку на платформе, что-то тихо сказал. Тот так же тихо ответил. И они двинулись к темневшей невдалеке стене леса.

В лесу неожиданно оказалось светло — листва еще не полностью распустилась, и льдистый свет беспрепятственно проливался сквозь ветви. И не было теней! Как в нереальном мире. Но лес уже жил. Какие-то птицы попискивали и посвистывали в невидимых вершинах деревьев. И когда останавливались, поджидая отстающих, слышали хрусты и шорохи лесной жизни.

Вскоре впереди засветился бледный огонек. В центре открывшейся поляны невысокий, коренастый паренек хлопотал у костра. Провожатый махнул ему рукой — тот кивнул и присел в сторонке на пень.

Теперь, вблизи, можно было разглядеть — пареньку лет двенадцать, не более, похож на провожатого: те же мягкие черты лица, улыбающийся в покое рот...

— Сынок не помешает ли? — спросил лесник.

— Нет, нет,— сказал Лаптев,— и вы оставайтесь с нами, пожалуйста.

Лесник тактично отошел к краю поляны, прислонился к березе и замер, слился с ней.

Девочки и мальчики расселись отдельными группами, кто на собственной сумке, кто на пеньке. Переговаривались почему-то вполголоса. Костер Лаптев поручил Саше, и ему отсюда хорошо видны были лица ребят. Вон Юра, сидит прямо, как всегда, невозмутим... Толик и Женька утихомирились — всю дорогу они о чем-то шептались... Таня запрокинула голову, точно прислушиваясь...

Андрей Андреевич вышел к костру. Постоял, подумал. Проговорил, словно продолжая с кем-то разговор:

— Все было так обыкновенно. Может быть, такой же майской ночью. В Москве, в скромном домике у Разгуляя родился мальчик. Как рождаются дети каждый день, каждый час на всей земле. И рос он обыкновенно, как вы: играл, шалил, учился понемногу чему-нибудь и как-нибудь... Но природа дала ему особый строй души. И однажды, в какой-то непредсказуемый миг своей школьной жизни, он услышал еще неясный, далекий робкий призыв... Призывный звук, перевернувший душу, наполнивший его счастьем. Попытался схватить, запомнить, сохранить. Тогда в своей тесной, полутемной лицейской каморке он взял в руку перо.

Я часто думаю, друзья мои, что же это такое — поэтический дар? Почему возникает такая потребность выразить то, что у тебя на душе, стихотворной строкой — сочетанием слов, в котором соединилось все — и музыка, и изображение, и мысль?

И надо было сто раз перечитать одно коротенькое стихотворение Пушкина, чтобы только на сто первый понять: да вот же ответ! Что мне мешало понять раньше? Рассуждения какого-то критика, который писал, что стихотворение это — жалоба на одиночество, на непонимание... Вы знаете это стихотворение: «Эхо».

Критик увидел смысл стихов в словах: «Тебе ж нет отзыва...» И столько лет находился я под гипнозом, что тоже видел только эти слова! Но однажды ночью я возвращался домой. Трамваи уже не ходили. Город спал. Тишина стояла полная, как сейчас. И вдруг я услышал: где-то рядом, в доме, плачет женщина. Горько, безутешно... Мое сердце отозвалось на чужое страдание. И тогда мне почудилось: тысячи, миллионы сердец вокруг меня то сжимаются от горя и страха, то обливаются жаром от радости и счастья. Нет, я не стал писать стихи, я только понял... Ритмы, рождающие стихи,— из окружающего мира, их не выдумывают, они существуют независимо от поэта. Ритмы — это биение жизни. Поэт приобщает нас к жизни. Об этом стихотворение «Эхо». «Тебе ж нет отзыва...» — ну что ж, поэт и не ждет отзыва...

Для чего я привез вас сюда? Да потому, что здесь, в ночном лесу, где ничто мелкое и ложное не отвлекает, вы сможете лучше услышать пушкинские стихи. Помните? «Когда для смертного умолкнет шумный день...»

И началась Пушкинская ночь...

Пять часов пролетели незаметно. Померк лунный свет, и сумрак вокруг сгустился. Смолкли птицы, последним попробовал горло соловей, но оборвал на второй трели — еще не вошел в форму. Негромко потрескивал костер. Иногда с железной дороги доносился неправдоподобно долгий тяжелый перестук товарного состава; после него тишина становилась полнее...

В этой тишине голоса ребят звучали прозрачно и чисто, особенно голоса девочек. Каждое слово жило, волновало. Лаптев останавливал не часто, чтобы не разрушить общее впечатление, только уточнить мысль, определить главное слово.

Потом учитель стал рассказывать о будущем Пушкинском концерте.

Ничто не должно мешать слову. Исполнители в темных тренировочных костюмах. Театральные костюмы? Они будут висеть рядом, помогая зрительскому воображению. Прожектор освещает лицо. Зал замер. И звучит слово...

Лаптев видит внимательные лица, сияющие глаза, и воодушевляется еще больше, и говорит, говорит...

Малолетний сын лесника слушает раскрыв рот. Его отец время от времени бесшумно исчезает и затем возникает в свете костра с охапкой хвороста. Даже Толик и Женька, вечные аутсайдеры, «безнадеги», кажется, слушают.

Андрей Андреевич оглядывает притихших ребят:

— Друзья мои, теперь самые прекрасные и самые загадочные стихи Пушкина:

Лаптев закончил чтение. Никто не пошевелился, несколько минут слушали тишину.

Только теперь все заметили, что ночь на исходе — птицы молчали — и обнаружили, что здорово проголодались. Оказалось, что главный распорядитель — Шубин. Со всех сторон его звали, окликали: «Шубин, давай команду!», «Шубин, дели поровну!», «Шубин! Шубин! Шубин!..». Он растерянно оглянулся на учителя, тот ободряюще улыбнулся:

— Но божество мое проголодалось... Поворачивайся, дружок!

«Дружок!» — это запало ему в душу. Оглянулся на Илонину — слышала ли? Она стояла перед Толей и Женькой и за что-то сердито им выговаривала.

Саша бросился собирать провизию, делить, раздавать. Нашлись добровольные помощники, которые только мешали: путались под ногами и сбивали со счета. Поднялась шумная и веселая суета. И никто не заметил, как кое-кто исчез.

— Парень, слышь, поди-ка сюда!

Саша не сразу сообразил, что лесник обращается к нему. Лесник зашептал ему на ухо:

— Нехорошо. Сейчас девчонку двое потянули вон за кусты.

— Какую девчонку? Какие двое? — переспрашивал Саша. Но глаза его уже лихорадочно обшаривали жующих и хохочущих — не было Тани! Не успел ни о чем подумать, уже продирался сквозь кусты, не замечая, что прутья рвут одежду, хлещут по лицу. В какой-то миг потерял направление, остановился. Услышал: где-то рядом шум.

Бросился туда.

Толик за волосы прижимал Танину голову к земле и заталкивал в рот бутылку. Женька вцепился в ее куртку.

Саша бил остервенело, куда попало. Они расползлись, размазывая по лицу кровь и грязь. От них разило водкой.

— Сволочи! — повторял Саша.— Сволочи!

Таня молча поднялась, прислонилась к дереву. Он взял ее за плечо, тихонько подтолкнул:

— Пойдем.

Перед самой поляной она еле слышно сказала:

— Я обойду с другой стороны. Никому ничего не говори.

Сашу встретил Юра:

— Где пропадал? Собираемся домой.— И словно невзначай: — И Тани не вижу... Как бы не заблудилась.

Но в это время Илонина вышла на поляну с противоположной стороны.

— Ты где исцарапался? — удивился Юра.

— Тише! — сказал Саша.— Только чтоб не услышал Андрей Андреевич!

— Что случилось?

— Там в лесу Тэд и Жека — в стельку.

Юра присвистнул.

— Так это они тебя...

— Возьми ребят, приведите их — они сами не дойдут. Понял?

— Конечно,— поспешно согласился Юра.

Саша даже не заметил, что разговаривает с Юрой властным тоном,— они поменялись ролями!

— Держитесь позади, прикрывайте от Андрея Андреевича — он этого не переживет. Я предупрежу остальных.

Новость передавали друг другу шепотом. И добавляли, как клятву: никому ни слова, ни дома, ни в школе, умереть, но молчать!

Шли к станции под высоким розовым небом. Пели птицы. Впереди всех бодро шагал веселый, счастливый Андрей Андреевич. Всю дорогу он рассказывал очень смешную историю из своего деревенского детства. Саша потом не мог вспомнить ни слова, хотя, кажется, смеялся громче всех.