Испытание: Повесть об учителе и ученике

29.

Саша сидит в коридоре на подоконнике, напротив двери, за которой идет репетиция сцены у фонтана. Он дожидается Юры и вот уже больше часа в который раз повторяет про себя монолог Сальери. Оказывается, помнит все, от слова и до слова! «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше». Что это значит нет справедливости? Ну и слабак этот Сальери. Впрочем, Саша и сам когда-то так думал. Когда учителя списали его со счета и ставили кол, не спрашивая. Когда-то, до этой дружбы с Юрой... Ладно, у Саши тогда еще не было жизненного опыта, но Сальери-то все на свете познал, имеет такого друга, как Моцарт... Все дело в том, что он завистник. Когда человек завидует, он способен на любую подлость. А раз способен он, значит, и другие... Значит, каждый стремится обойти другого. И тогда — нет справедливости!.. Однако долго же они там торчат у фонтана! Интересно, о чем с ними беседует Лаптев? Юра никогда не рассказывает. Конечно, это по правилам: Лаптев запретил рассказывать. Но все же неприятно, что у Юры появился уголок, куда Саше нет хода. Не по-дружески! Тем более интерес у Саши чисто литературный — прочитал сцену и ничего особенного в ней не увидел. Честно говоря, сцена ему вообще не понравилась. Не верится, что Дмитрий по-настоящему любит полячку. Слова он говорит какие-то... не от души... А она его разве любит? Что чувствует к нему Таня? Неужели ее привлекает то, что он такой знаменитый, что все им восхищаются? Или же она полюбила в нем его душу? Юра там, с ней, все видит и знает, а Саша здесь, за дверью, терзается догадками... Саша не заметил, как с Дмитрия и Марины перешел на Юру и Таню. Все для него слилось воедино, и он испытал к другу такое острое чувство... зависти! Да, да, зависти! Он завистник! В нем сидит эта мерзость? Стал припоминать. Был горький осадок оттого, что Юра больше ни разу не позвал на шахматную секцию, а он ведь научился кое-чему и теперь не так быстро проигрывает Юре. Неужели этот горький осадок — зависть? Или, к примеру, раздражение, которое вызывает вездесущая Юрина популярность, то, что Анна Семеновна пихает Юру во все комитеты и комиссии; раздражение он приписывал досаде: отнимают минуты их дружбы — и это раздражение зависть? И то, что сейчас не он, а Юра там с Таней у фонтана — тоже зависть? Что ж, если Юра — живой Моцарт, почему бы Саше не быть живым Сальери? Вот это номер: Моцарт и Сальери конца двадцатого века! Остается только напялить костюмы из того костюмерного склепа... Что такое? Он снова там, среди безмолвных призраков прошлого, и снова он ощутил на губах короткий, как молния, поцелуй... Нет, зависти у него в душе не будет! Да ее и нет. Если ему хочется в чем-то догнать Юру, то совсем не для того, чтобы обойти. Чтобы сравняться. Быть достойным его. Иначе ведь и потерять можно. Надоест он Юре... Сколько можно тянуть зайца за уши?! И то, что ценят его меньше, чем Юру,— справедливо! «Наконец я слышу речь не мальчика, но мужа». Здорово, если он и вправду станет Таниным мужем. Года через два-три... И будет Саша приходить к ним в гости, старый друг, приносить игрушки их детям, как в кино... Обхохочешься!

Дверь распахивается, Таня и Юра выходят в коридор — раскраснелись, глаза блестят. Таня пристально смотрит на Сашу и говорит, странно растягивая слова:

— Царевич, ты был прав.

Юра самодовольно усмехается:

— А ты сомневалась.

— Не думала, что рабы обожают рабство!

— Значит, американка моя! При свидетелях.

— Твоя! — говорит Таня и вдруг с силой щелкает Юру по лбу.

— За что?

— Щелкан тебе в залог! — Илонина уносится, как вихрь.

— Ну, сумасшедшая...— Юра озадаченно трет лоб.— Пошли!

Всю дорогу домой они идут молча.