Испытание: Повесть об учителе и ученике

14.

Пропажа «подметного письма» вызвала переполох еще больший, чем его появление. В кабинете директора собрались все.

— Наши бандиты дошли до ручки! — с возмущением говорила Клочкова.— Если у заместителя директора крадут из кабинета, из портфеля, я больше ни за что не ручаюсь!

— Антонина Глебовна, зачем же так — «бандиты»! — Лицо у директора сделалось обиженным.— У нас нормальное училище. И воспитательная работа поставлена неплохо — вон сколько вы мероприятий провели! А сами себя сечете... Кто-то один... Кто написал, тот и выкрал.

— Но это же уголовщина, Сергей Николаевич! — не успокаивалась Клочкова.

— Не знаю... Может быть, мальчишество.

— И я так подумал,— неожиданно поддержал Купцов.— Я тогда погорячился, потом поостыл маленько. Решил сегодня письмо это дурацкое разорвать и забыть. Но вот осечка вышла.

— Осечка! Я вижу, вы все хотите спустить это дело на тормозах. Нет, Сергей Николаевич, не допущу! В училище подпольная организация, а не кто-то один. Народные мстители! И кому же они мстят, позвольте вас спросить? Учителям? Мастерам? Нам с вами? Я отвечаю за воспитательную работу и я обязана этот нарыв вскрыть!

Михаил Иванович внимательно смотрел и слушал. Что-то другое занимало его в этом споре...

— Извините, пожалуйста,— сказал он,— я человек новый, не во всем могу разобраться... Но все ж таки, о чем там предупреждает письмо Эдуарда Федосеича?

Купцов встрепенулся:

— Я уже говорил, не знаю.

— И не догадываешься?

Купцов подозрительно посмотрел на него.

— Может, ты знаешь, Михаил Иванович?

— Да нет, откуда мне...

— И мне неоткуда! — отрезал Купцов.

И Михаил Иванович понял: Купцов знает. Не договаривает. Не хочет. У директора вид был глубоко несчастный, будто он попал в лабиринт и мечется в поисках выхода.

— Антонина Глебовна, чего же вы хотите? В милицию снова идти? Не с чем, документ пропал. Искать автора? Но как? Пригласить сыщика, чтоб он нам душу наизнанку вывернул и всех перебудоражил?

— Значит, нужно собрать общее собрание.

— И что вы им скажете? Про подпольную организацию? Подогреете нездоровый интерес: запретный плод. Нет и нет!

— Хорошо, не хотите собрания, допрошу по одному.

Секретарь партбюро поднял голову:

— Только, Антонина Глебовна, ты не того... Не запугивай. Чтоб, знаешь, в духе времени. А то пойдут жалобы... И вообще...

Клочкова оскорбилась:

— Что ж я, по-твоему, пытать их собираюсь? Сергей Николаевич, я прошу меня оградить! — закончила она рыдающим голосом.

Директор схватился за голову.

— Да перестаньте вы! Петр Дмитрич, к чему это? И вы, Антонина Глебовна, нельзя же так! Ну вот, слезы. Какая вы, право. Все, товарищи! Договорились. Антонина Глебовна поговорит с ребятками, нам расскажет, и решим, решим, не впопыхах, знаете ли. Эдуард Федосеич, задержитесь, тут звоночек был любопытный от одной фирмы...

В коридоре, дождавшись, когда Петр Дмитрич, буркнув «пока!», уйдет к себе, Михаил Иванович остановил Клочкову:

— Если не очень спешите...

— Очень не очень, какое это имеет значение? Я не завтракала, не обедала, но это никого не касается, я же кляча! Да, за два года работы в этом училище я превратилась в клячу! Директор — добрая душа — всех распустил, каждый делает что хочет. В училище принимают всех, кого выметают из нормальной школы. Каждый день ЧП, сегодня было уже три звонка из милиции — вчера наши кого-то избили, где-то нахулиганили, только что в старшей группе двое подрались... Сколько мне лет, по-вашему? А? Нет, вы скажите, сколько мне лет?

— Ну я не знаю,— растерялся Михаил Иванович.— Я думаю, лет тридцать, а?

— Двадцать четыре! — торжествующе закричала Антонина Глебовна.— Двадцать четыре, а я уже старуха. Воспитание? А вы попробуйте! Ну, ладно, это мои проблемы, они никого не волнуют. Какое ко мне дело?

— Хочу попросить вас подождать денька два-три, никого из нашей группы не вызывать...

Клочкова уставилась на него.

— Не поняла.

— Хочу с этими огольцами разобраться, так сказать, в спокойной обстановке.

Лицо у нее просветлело. Но спросила недоверчиво:

— Вы что, хотите мне помочь?

— Именно.

Она схватила его за руки, судорожно сжала.

— Нет, вы серьезно?

— Серьезнее не бывает.

Она нервно рассмеялась.

— Не подумайте, что я плакса. Просто не привыкла — здесь все считают, что воспитывать должна я, одна я. За это мне, мол, зарплату платят. Другим не до того — они обучают. Профессию дают они, знания дают они, оценки и разряды — они. И учащиеся так же думают и относятся — ведь потом, на работе, платить им будут за разряд, а не за вежливость.— Она махнула рукой.

Михаил Иванович увидел, что перед ним задерганная, смертельно усталая молодая женщина.

— Семья у вас есть?

Она отрицательно покачала головой и, улыбнувшись ему сквозь слезы, не простившись, пошла по коридору. Почувствовал, что сейчас не следует продолжать разговор. Но то, что продолжение будет, он знал.