Испытание: Повесть об учителе и ученике

39.

В этот вечер Анна Семеновна долго не могла уснуть. Было тревожно и, как никогда, одиноко. Остро захотелось, чтоб рядом был живой человек — не телевизор! — чтоб можно было просто поговорить, слушать теплый, не вообще, а именно к ней обращенный, голос, а в это время думать о своем, думать, пока смутное не прояснится. Но человека не было. А были книги. Стопка книг на тумбочке. Сколько раз листала она эти страницы, ища ответа! Нашла? Вы, великие моралисты прошлого, неужели все, вами выстраданное, сегодня уже бесполезно?

Анна Семеновна в которой раз перевернула и взбила подушку. Не спалось. Мысли текли, путались... И не к кому обратиться, кроме вас, закованных в свои тяжелые переплеты...

Она включила свет. Из пухлого зеленого тома выглянуло бледное лицо — втянутые щеки, утиный нос, тонкие губы змеятся в саркастической улыбке. «Конечно,— говорит он,— не во всех случаях следует слушаться стариков. Старость — не всегда мудрость. Примета стариков — борода, общая, впрочем, с козлами. Мой друг сэр Томас очень смеялся над этой шуткой. Но если серьезно, кое в чем мы разбирались. Например, в воспитании юных оболтусов. Я долгое время этим кормился. Что делать, студент всегда голоден — и теперь, и пятьсот лет назад! Что же вас тревожит? Ах да, нужен ли юношам лидер? Между нами говоря, вопрос пустой... Почему? Потому что лидер может оказаться паршивой овцой, и тогда все стадо пойдет за ним. Конечно, проще всего было бы «не принимать в город льва» — обойтись вообще без лидера. Но я потому и назвал вопрос пустым, что этого не было, нет и не будет. Юнец ищет лидера, ибо его толкает к этому сама природа. Ему нужен учитель, не тот, у которого борода и который объясняется с ним на латыни, а тот, кто по себе знает его смятение и обращается к нему на его языке. Ему нужен сверстник. Противиться этому — противиться природе. А противиться природе... Я бы сказал: это значит противиться Богу! Если юноша ищет себе образец, которому станет подражать, пока не начнет рассуждать самостоятельно, значит, ему это нужно — и точка! Следует считаться с фактом! Так вот, всего лучше воспитать и образовать его душу добрыми наставлениями, пока он еще мал... Пока никто не объявил себя его лидером».

«Эразм, это мы уже проходили! — сказал кто-то глухим голосом.— Аристотель воспитал Александра Македонского, залившего кровью полмира, а Сенека — Нерона, спалившего Рим ради своей прихоти...»

«Ты лишь подтверждаешь мою мысль! — обрадовался Эразм.— Их же сперва объявили царскими наследниками, а потом стали воспитывать».

«Дорогой, высокочтимый друг мой! — вмешался вкрадчивый голос, и из-под темной обложки показались пудреные букли.— В вашем рассуждении — превосходном, подчеркиваю! — есть вопиющий пробел. Вы не разъяснили, что вкладываете в понятие «добрые наставления». А без этого, согласитесь...»

«Согласен, согласен, сударь, или как вас будут называть через двести лет...»

«О, так же, как и сейчас: Англия — страна консервативная. Зовите просто: сэр Честерфилд!»

«Что ж, сэр, охотно допускаю, что мы с вами во многом разойдемся. Я считаю добрыми те наставления, что развивают стремление к знаниям и к духовной чистоте. Все остальное не столь важно».

«Да, да, конечно, вы сами таков, мне это известно и не только из книг, но и от потомков вашего друга, незабвенного сэра Томаса Мора. Вы жили в те жестокие и грубые времена, когда многие не знали, что такое вилка, и указанных вами качеств было достаточно. О человеке судили не по тому, как он ест или, извините, сморкается. Но с тех пор общество цивилизовалось. Люди сделались тоньше, чувствительнее. И если хочешь жить среди людей, нельзя не считаться с их вкусами, симпатиями и антипатиями. Поверьте, я совсем не хотел учить своего сына лицемерию. Учил не подлаживаться, а приноравливаться к людям, становиться для них приятным, удобным, необходимым. Искать путь к душе другого... Я сам нередко действовал таким способом ради блага отечества».

«И все-таки вы воспитаете эгоиста и лицемера!»

Этот металлический голос разрушил академическую тишину диспута.

Анна Семеновна увидела на часах половину второго. С некоторой долей сомнения пересчитала взглядом книги на тумбочке — все были на месте.

— Господи! — сказала она вслух.— Голова разламывается.

И вдруг совершенно отчетливо вспомнила: Лаптев говорил ей о предстоящей ночной репетиции в лесу! Говорил! В учительской. Нарочно поджидал, чтобы сказать. Она пококетничала с ним и убежала, торопилась к подруге. А сегодня при всех отрицала, предала... забыла! Что он подумал о ней? Но ведь он подтвердил ее слова. Поверил? Усомнился в своей памяти? Нет, Нет! Он ее пожалел...

«И все-таки вы воспитаете эгоиста и лицемера!»

Чьи это слова прозвучали в комнате? Или у нее в голове? Ну конечно, это Ушинский: «Нельзя побуждать ученика соревноваться в учении с другим. Такое соревнование воспитывает честолюбие карьериста, рождающее зависть, злорадство, жестокость, цинизм, лицемерие... И тогда для достижения цели все средства хороши, а понятия товарищества, чести, сострадания становятся пустым звуком...»

«Но Константин Дмитриевич, где же учителю взять другой стимул для обучения подростка? Если стимула у ребенка нет, не вложили ему в душу с младенчества, а если он и был в детской душе, то обстоятельствами, нашим неумением, нашей грубостью, невежеством задавлен, вытравлен?»

Ушинский нахмурился.

«Вы, Анна Семеновна, с самого начала утвердились в своем неверии. Неверии в маленького человека! Развитие свойственно всему живому. А человеку — вдвойне, так как сопровождается еще и самосовершенствованием. Задача учителя: подтолкнуть этот процесс и осторожно, бережно направить. И стимул для этого процесса существует — соревнование, но совершенно иного рода. Соревнование с самим собой. Вот единственный вид соревнования, который можно признать нравственным! Познать или сделать завтра больше и лучше, чем вчера. И только такое соревнование приносит уверенность в своих возможностях и доставляет истинную радость».

«Константин Дмитриевич, значит, моя идея — воспитать лидера — порочна?»

«Конечно! Эта идея пришла из дремучего, полусознательного детства человечества, когда главным способом управления стадом пралюдей было внушение. Развивающееся сознание сопротивлялось. Сопротивление вызывало подавление... И так чередовались тирании и восстания на протяжении сорока тысяч лет человеческой истории».

«Простите, мне кажется, это уже не Ушинский...»

«Как же, неужели вы забыли? А ведь вы с таким интересом читали мою книгу «О начале человеческой истории»!»

«Поршнев, Борис Федорович!»

«То-то же. Ваш современник, Анна Семеновна. Вас удивляет, что я продолжаю мысль Константина Дмитриевича Ушинского? Но я просто подхватил очередное звено непрерывной цепи, которая ковалась до меня... Да, развитие человека движется от внушения темной толпе, дрожащей от диких страстей, к свободе мышления каждого!»

«Я совсем растерялась. Как же без лидера управлять детьми?»

«Не нужно его создавать. Вы всегда ошибетесь — захотите создать его по образу и подобию своему. И создадите тирана. Дети сами признают лидером того, кто умнее, добрее, благороднее... Но при одном условии: если вы воспитаете их самих такими».

«Господи, всех подряд?!»

«И каждого в отдельности».

«Но как, как, как???»

«Только одним способом, Анна Семеновна,— если учитель в самом себе разбудит и постоянно будет держать наготове чувствование духовного мира каждого — слышите? — каждого ребенка! Не одного Прокоповича, но и Шубина, и Тани Илониной, и Толика с Женькой... Вот тогда вы не посмеете топтать их души, оскорблять их чувства, подавлять их личность...»

«Я вас узнала — Василий Александрович Сухомлинский! Но ведь на такое никакого сердца не хватит!»

«Вы правы. Моего не хватило...»

Анна Семеновна снова увидела часы — четыре. И книги по-прежнему неподвижно лежат у изголовья. Но какая сумятица в душе! Все было ошибкой? Она ничего не знает и не понимает. Начинать сначала... Сумеет ли, захочет ли?

Она пролежала с открытыми глазами, пока не прозвенел будильник.

Вставать, Анна Семеновна! Первый урок у вас в восьмом «Б».