Испытание: Повесть об учителе и ученике

14.

Между тем подготовка Пушкинского праздника шла своим чередом. Лаптев передал Юре список стихов для чтения на празднике. Саша плакатным пером переписал их на большом листе и вывесил рядом с классной газетой.

Сразу же возникло осложнение: большинство выбрало самые известные и самые короткие — на одно стихотворение оказалось по два, три исполнителя, на «Во глубине сибирских руд»... сразу семеро! Юра пытался распределить остальные, уговорить... Ребята стояли на своем. Обратились к Анне Семеновне. Она пожала плечами:

— Я говорила Андрею Андреевичу: назначайте сами — кому что. А он все на доверии. Пускай он и решает.

Лаптев неожиданно обрадовался: превосходно! прекрасный повод! об этом на первом же уроке! нет, ждать нельзя — сегодня же, после уроков...

Анна Семеновна задержала класс. Лаптев вошел с неизменным пузатым портфелем под мышкой. Сияющий. Уронил портфель на стол и торжественно произнес:

— Дети, к вам пришел Пушкин!

Мгновение держалась тишина. Класс дружно грохнул. Лаптев снял очки, осмотрел все свои пуговицы, растерянно улыбнулся. Смеялись все. Даже Анна Семеновна раскачивалась на стуле.

Но тут, естественно, вскочила Илонина и, сощурив глаза, обрушила на класс громы и молнии.

Она что-то еще кричала, но в поднявшемся шуме разобрать было невозможно.

Наконец, пошептавшись с соседями, поднялся Толик.

— Славяне, тихо! — И, дождавшись относительной тишины, обратился через весь класс к Илониной: — Госпожа первая дама полной, даже переполненной средней школы! Если вы такая сознательная, то почему же вы сами не записались ни на одно прекрасное произведение любимого поэта? — Толик кривлялся, заламывал руки, что вызывало всеобщий восторг и одобрение.— Объясните, пожалуйста, недостойным неучам и как вы там нас еще обозвали...

Класс с радостью ожидал взрыва. К общему удивлению, Илонина покраснела и еле слышно проговорила:

— Я записалась... Не письменно, я заявила...

— Кому заявила? — Толик принял тон следователя.— Громче, Илонина!

— Шубину...

— И что же? Пожалуйста, поближе к микрофону! — не унимался Толик.

— Я просила пока не говорить... не объявлять...

— Тэк-с, очень интересно. Поч-чему, Илонина?

— Потому что... никто не хочет быть... Самозванцем...

— Боже мой, какая трагедия! Какая несправедливость! — И, галантно изогнувшись, предложил: — Я к вашим услугам, мадам!

Все это могло продолжаться бесконечно. Ребята после целого учебного дня от души веселились. Но Анна Семеновна увидела страдания на лице Лаптева.

— Ну все! — сказала она решительно.— Толик, ловлю тебя на слове. Сцену у фонтана готовишь вместе с Таней. Так что у нас основные номера распределены. Вот только несколько исполнителей на одно и то же стихотворение...

Лаптев оживился:

— И прекрасно!

— Слушать одно и то же подряд... И Пушкин может надоесть!

— Надоесть?! — Лаптев схватился за голову.— Да это же самое интересное! Ах, ну как же вы не понимаете... Вы! — Он был в отчаянии.— У каждого своя жизнь, и каждый выразит в стихотворении свое.

Анна Семеновна искренне удивилась:

— Но в этом стихотворении «Во глубине сибирских руд» Пушкин говорит нечто вполне определенное, и все семеро исполнителей будут выражать это пушкинское, а не свое. Как же иначе?

— Так нельзя... Вы же математик, а математика — это полет души! Чувство единства всего сущего! Вы обязаны меня понять...

— Минуточку! Спустимся на землю. Математическая формула допускает только одно-единственное толкование. Это стихотворение я тоже когда-то проходила в школе...

Лаптев часто закивал головой.

— Проходили, проходили... Все проходят... Мимо проходят! А я вам сейчас его прочитаю, и вы мне скажете, что такое определенное высказал Пушкин. Хотите?

— Да! — сказала Анна Семеновна и подмигнула ребятам.

Лаптев попятился к доске, задрав подбородок, уставился незряче на класс и стал читать:

Лаптев читал хорошо — просто, внятно, без подвывания, подчеркивая размер и рифму. Кончил, помолчал. Как бы возвращаясь в класс, увидел Анну Семеновну, удивился, вспомнил:

— Ах, да! О чем оно?

Анна Семеновна улыбнулась, снова подмигнула ребятам.

— Экзамен? Что ж, яснее ясного: терпите и надейтесь, свобода придет.

— Пушкин ободряет.

— Конечно.

— Превосходно! Великолепно! — Лаптев, довольный, потер руки.— А после?

— Не понимаю.

— Ну, придет свобода и что они станут делать?

— Жить! Разве мало?

— Много. Колоссально много! Только что под этим понимать... Вы-то сами как понимаете?

— Я? — Анна Семеновна даже растерялась.— Позвольте, но при чем тут я? Я же не участвую...

— Как не участвуете? — с ужасом сказал Лаптев. Анна Семеновна пожала плечами.

— Во всяком случае, не как исполнитель.

— Вы не хотите! Вы боитесь...— Голос его дрогнул.

Класс замер.

Ребята не понимали, что происходит, но почувствовали: разговор между учителями идет всерьез.

Анна Семеновна решила было отшутиться — остановил взгляд его наивных глаз, полный тревожного ожидания. Что же это такое — их разговор? Разве не спектакль для детей? Анна Семеновна привыкла перед ребятами всегда немножко играть, немножко хитрить... Собственно, это, по ее убеждению, и было учительским мастерством: постоянно притворяться — веселой, строгой, озабоченной высшими интересами... Изображать жгучую заинтересованность какой-нибудь трудной математической задачей, недоумение и даже как будто бы неумение, а потом, внезапно,— озарение и решение к восторгу класса и вроде бы и к своему... Разбираясь в запутанных ребячьих отношениях, притворяться растерянной и при этом, словно советуясь и вопрошая, незаметно подталкивать ребят решать и решить, как нужно ей, как ожидает начальство... Вечная игра и вечная маска. И вдруг ответить всерьез, от себя — обнажить перед детьми душу, спуститься с пьедестала... В конце концов, даже унизительно! Так и запрыгало озорное желание — осадить. Это она умела, и кое-кто из учителей побаивался ее языка... Она уже примеривалась к этой мешковатой, коротконогой фигуре, объявившей себя Пушкиным. Поставил ее перед ребятами в глупейшее положение — выставил трусихой! Уже и словечко пришло... Сейчас класс грохнет, и Лаптев будет уничтожен... Но он сказал:

— У вас доброе сердце, Анна Семеновна, не стесняйтесь его! — и просительно улыбнулся.

И она не смогла. Нашлась:

— О смысле жизни я думаю так же, как Пушкин: да здравствует солнце, да скроется тьма!

Лаптев радостно заторопился:

— Теперь вспомните, что пишут методисты об этом самом Послании... Пушкин только что вернулся из ссылки, и что произошло?

Анна Семеновна рассмеялась:

— Вы уж слишком многого требуете от учителя математики! Подробности биографии... Это ваши ученики должны знать лучше меня.— Она привычно обернулась к Прокоповичу: — Юра, выручай!

Юра с готовностью встал:

— Новый царь Николай первый его простил, и он примирился с царизмом.

— Изменил свои убеждения? — Лаптев с любопытством смотрел на него.— Пушкин?!

— Пушкин. Что особенного! Он был живой человек. Даже обыкновенный. После 14 декабря понял: лбом стену не прошибешь. А тут молодой царь его простил, обласкал, освободил от цензуры — всякий бы почувствовал благодарность. К чему Пушкина идеализировать, делать из него икону? Все хотят от него чего-то сверхчеловеческого. Даже друзья. Он им потом и ответил, что полюбил царя. Честно ответил, по-моему.

— И ты на его месте повел бы себя так же?

— Естественно.— В глазах у Юры была прозрачная ясность.

— И что же, по-твоему, провозглашает Пушкин? «Надейтесь на царя — он освободит вас, как освободил меня»? И никакой революции?

— Никакой.— И так как Лаптев молчал, Юра добавил: — Раньше, при Сталине, писали, что Послание — чуть ли не призыв к революции. Теперь иначе смотрят. В журнале «Новый мир» я читал...

— Читал, вижу.— Лаптев часто закивал головой.— Быть тебе академиком. Знаешь Послание наизусть?

— Знаю.

— Прочитай.

Прокопович читал со смыслом, старательно подчеркивая «терпенье», «свободный глас» и «свобода вас примет радостно у входа».

Лаптев повернулся к Анне Семеновне:

— Прокопович вас выручил: правда, есть мудрецы, которые видят в Послании надежду на помилование. Но это ложь! — вдруг закричал он фальцетом. (Анна Семеновна вздрогнула.) — Откуда они это взяли? В стихотворении ни слова о царской милости. Собственные умозаключения. О, все они изучили и исследовали: документы, письма, сплетни... Поставили себя на место Пушкина и решили: он должен был отказаться от своих идеалов, потому что лбом стену не прошибешь, они-то отказались бы на его месте! Они! Любители по-хозяйски располагаться в душе гения и меблировать ее по своему вкусу! — Лаптев почти уже не обращал внимания на Анну Семеновну, на ребят.— Поэт гениальный, а человек обыкновенный — это как же понимать, уважаемые пушкинисты? А Гоголь что сказал о Пушкине, Прокопович, раз ты такой книгочей? — И, не дожидаясь ответа: — Он русский человек, каким тот явится через триста лет! Видел человеческое величие Пушкина! Гоголь видел, а вы не видите. Пушкин примирился с монархией! Клевета! Он помирился с монархом, с человеком, но с монархией не примирится никогда! Биография поэта в его стихах, а не в разных домыслах — кого на что хватит. Да, тогда, после его разговора с царем, за его спиной кто-то злорадно хихикал, кто-то обличающе шипел: Пушкин изменил... за чечевичную похлебку... И тогда Пушкин написал Послание в Сибирь.

Не к смиренному терпенью призывает Пушкин — к гордому терпенью. И «храните» здесь звучит уже как «берегите». Берегите свои убеждения, достоинство — будущее за вами:

Пушкин провидит через столетия! И скорбный труд — не тачка с рудой, а все их трагическое дело, в котором они пока одиноки и обречены... Пока! И вся эта торжественная рокочущая строфа как завет, как клятва верности высоким идеалам. Недаром вскоре Пушкин пишет стихотворение «Арион», в котором восклицает:

А заключительная строфа! Где там царская милость? Темницы не откроются, а рухнут. Как Бастилия! И не царь вернет им дворянскую шпагу, с которой надлежало являться на парады и ко двору. В набросках десятой главы «Онегина» Пушкин сатирически перечисляет вещи, в России невозможные:

Нет, не царь, «братья меч вам отдадут». Меч! Символ восстания. Ах, что вы! Пушкин боялся революции! — Лаптев заговорил дискантом, кого-то изображая: — «Не дай бог увидеть российский бунт...» — И снова своим голосом: — Бунт! Революция — не бунт, бессмысленный и жестокий. И Пушкин этого не путал. Все стихотворение — призыв к продолжению начатого декабрьской ночью двадцать пятого года.— Он помолчал и тихо добавил: — Так понимаю Послание я. Видите? Уже два прочтения: Прокоповича и мое. Но разве это все исчерпывает? — Он снял очки и близоруко улыбнулся.— Будь я женщиной, выбрал бы для себя в этом стихотворении иное измерение... Двоеточие после заключительной строки второй строфы помните?

Чем же она желанна?

Говорят, Послание в Сибирь — политическое стихотворение. В первую очередь оно человечно. Пушкин обращается к живым людям с горячей кровью и трепетным сердцем. Две великие силы питают мужество: любовь и дружество...— Лаптев вдруг умолк, во что-то вслушиваясь.— Неназванная рифма! Только сейчас заметил.— Снял очки, стал протирать, говоря самому себе: — Но она звучит, эта рифма... Она как фон, на котором великие слова — любовь и дружество...— В упор посмотрел на Анну Семеновну и теперь обращался уже только к ней: — Любовь и дружество — единство телесного и духовного... Юная, хрупкая Мария Раевская — образ ее некогда пленил Пушкина, сейчас еще жил в его душе,— Мария поехала за мужем в Сибирь, чтобы быть рядом, не на год, на десятилетия! Мария поехала не только по христианской заповеди, но и как единомышленник, как верный товарищ. Разделять с ним и скорбный труд, и дум высокое стремленье. Любовь и дружество — перед ними падут оковы и рухнут темницы, их увенчает свобода. Три вещи — любовь, дружество и свобода — цель и смысл человеческой жизни! Пушкин желает этого своим друзьям всей страстью своего сердца. О, это теплое, это нежное послание! Вот как бы я его читал, если бы был женщиной... Вы согласны со мной, Анна Семеновна? Вы бы поехали в Сибирь?

Этого Анна Семеновна перенести не могла, в груди заворочался бесенок.

— Нет,— сказала она с веселым вызовом,— не поехала бы. Я не романтик, живу в двадцатом веке, я не могла бы отречься от своих интересов, своей работы ради другого. Я бы ему, конечно, сострадала, постаралась помочь... Но жить чужой жизнью, сделать ее своей — обокрасть себя! — нет.

— Спасибо,— сказал Лаптев.

— За что же?

— За правду.— Он страдал.

Анна Семеновна почувствовала себя виноватой.

— Я не хотела вас огорчить. Какая же я женщина?! Я — математик. А вот Танечка Илонина, ты бы поехала? А?

Илонина неожиданно отнеслась к этому серьезно. Она встала, точно отвечая урок, и отчетливо проговорила:

Так в поэме Некрасова Пушкин напутствовал Марию Волконскую. «На подвиг любви бескорыстной!» Я бы поехала.

Лаптев расцвел.

— Вот видите, Анна Семеновна, это говорит двадцать первый век! Пушкин всем векам созвучен. Пока жива любовь, жив человек! Вот еще одна тема Послания. Но есть в нем и самая заветная для Пушкина тема. Есть строка, в которой глубинный слой пушкинской души: «Доходит мой свободный глас». Некоторые книжные толкователи и здесь видят то, что на поверхности: свободный, потому что царь его только что освободил из ссылки, освободил от цензуры... Но ведь уже написан «Пророк». Пушкин говорит о внутренней свободе поэтического слова. Был бы я поэтом, я все стихотворение прочитал бы ради этой строки! Оно ключ ко всему — могущество свободного слова. Оно проникает в каторжные норы. Оно жжет сердца людей. Оно пробуждает чувства добрые... Свободное слово — самый короткий путь от человека к человеку. И самая прочная связь. Оно освободит человечество и объединит его. Слово!..— Лаптев так разволновался, что не смог продолжать; снова стал протирать очки, но руки предательски дрожали, он уронил очки и долго шарил по полу, пока кто-то из ребят не поднял.

Анне Семеновне сделалось его жалко, и она пришла на помощь:

— Андрей Андреевич, вы, верно, тоже сочиняете стихи?

Лаптев испуганно взглянул на нее:

— Откуда вы взяли? — Низко наклонившись, стал зачем-то рыться в портфеле.— Тоже... сочиняете...— пробормотал он обиженно.

Анна Семеновна поспешила поправиться:

— Просто мне показалось, что последнее толкование вам ближе всего.

— Да? Вы так поняли? — Он как-то беспомощно замахал руками, как крылышками.— Рожденный ползать, летать не может... Впрочем, баста! — Напустил на себя суровость нахмурился.— Дети меня поняли.— Анне Семеновне послышался укор в его словах.— Поэзия Пушкина многомерна, глубина неисчерпаема, за каждым словом пространство, как говорил Гоголь. Погружаться в его поэзию, в его духовный мир, каждый раз открывать для себя новое — счастье. Разве я сказал все об этих шестнадцати строчках? Ведь я еще не коснулся главного: почему Послание написано в стихах, а не в прозе, как хотела бы уважаемая Анна Семеновна! — Вот как! Он запомнил тот разговор в учительской! — Я еще не сказал о том, что Пушкин писал не только слова, но музыку слов, а музыка — стенограмма чувств (мысль не моя, Толстого), что поэзия — эхо движения звезд и атомов в душе поэта, что поэтическое слово — интеграл общечеловеческого опыта...— Покосился на Анну Семеновну.— Я правильно употребил математический термин? Многого я еще не сказал о Пушкине и его Послании... Обо всем об этом — речь впереди. Когда будете готовы. А пока примите стихотворение в душу и отзовитесь на то, что близко. Потом, при следующей встрече, опрошу. Не стыдитесь, не бойтесь осуждения или насмешки. Не угождайте ни мне, ни ученым мужам. В проявлениях человека только одно имеет истинную ценность...— Он сделал паузу, она затянулась. Наконец преодолел себя, произнес то, что, очевидно, трудно было выговорить: — Искренность! — И строго поверх очков поглядел на класс.— Над этим теперь смеются...

Но класс не смеялся. По дороге домой, в переполненном автобусе Анна Семеновна все еще слышала голос Лаптева, видела лица ребят. Илонина не сводила с него влюбленных глаз. Прокопович то и дело что-то деловито записывал. Шубин слушал с застывшей полуулыбкой, не замечая, что Тэд и Жека обстреливают его бумажными шариками — они единственные так до конца и оставались в другом измерении. Все остальные были околдованы. Даже она, кажется. Анна Семеновна испытывала и зависть, и непонятное беспокойство. Что ее тревожит? Неясности ее математическая душа не выносила. Не ощущая ни локтей, ни сумок, машинально передавая то деньги за проезд, то билеты, она неотвязно думала о том, что заставило Лаптева так безоглядно распахнуть душу перед сорока недоростками, которые и жизни-то не нюхали, и понять чужой души не в состоянии, перед ней, по сути посторонним для него человеком...

— Пожалуйста, пропустите. Пропустите, вам говорят!

Мимо протискивалась толстая старуха с двумя полными сумками.

— Осторожнее! — сердито сказала Анна Семеновна.— Что у вас, камни в сумках?

В сумках была картошка. Старуха полдня простояла в очереди, торопится домой кормить деда, детей, внуков.. И вдруг Анне Семеновне сделалось больно до слез, что ей-то кормить некого, торопиться не к кому... И ее осенило: все, что Лаптев говорил классу, было обращено к ней! Может быть, это ей открывал он свою душу? И она испытала страх. С примесью радости.