Испытание: Повесть об учителе и ученике

17.

Мезенцев понимал, что история с «подметным письмом» и пропажа патрона как-то связаны между собой. Он обратил внимание, как Купцов поспешно спрятал клочок бумажки, оказавшийся в патроне. Купцов знает обо всем, но упорно избегает объяснений. Вообще Михаил Иванович видел, что раздражает Купцова. Хотя он не определил, из-за чего, но все это было неприятно. Ваня продолжал болеть. И бледное личико все время стояло перед глазами, что бы ни делал, с кем бы ни говорил.

При каждой встрече с Мезенцевым Клочкова судорожно хватала его за руки и тревожно заглядывала в глаза:

— Михаил Иваныч, миленький, что ж вы молчите? Вся моя надежда на вас!

Он просил ее подождать: он разговаривает с ребятами, присматривается, вот-вот разберется. Но после истории с патроном она заявила, что, если через два-три дня ничего не прояснится, она обратится в милицию.

Действительно, Мезенцев пользовался каждой возможностью, чтобы поговорить с кем-нибудь из ребят. Поражало, как плохо они выражали свои мысли, до чего скуден запас слов. «А чего... нормально... как все... обыкновенно...» О чем бы ни спрашивал: о семье, об училище, о товарищах — один и тот же набор слов. Единственное, что Мезенцев почувствовал,— это неприязненное отношение большинства к купцовской бригаде: откровенно завидовали их заработкам и потому недолюбливали. Особенно язвил Малыш, называя их Мистерами-Твистерами и кооператорами-арендаторами. «Купцы» на подковырки не отвечали, были угрюмы, о чем-то постоянно между собой шептались. Словом, держались особняком. Но Михаила Ивановича больше всего интересовал Малыш — у него уже складывались кое-какие соображения.

Малыш встретил его вопросы настороженно. Помнил, как получил сдачи на свою остроту? Мезенцев подступал и так и этак, Малыш смотрел подозрительно, ожидая подвоха, и в откровенности не пускался. Но тут кто-то заглянул в комнату и сказал, что Михаила Ивановича к телефону: из дому звонят. Он так перепугался, что побледнел, схватился за сердце.

— Подожди меня, я сейчас,— сказал он Малышу и выбежал.

Оказалось, жена звонила, чтоб по дороге домой захватил молока. Когда вернулся, не сразу пришел в себя и молчал, припоминая, о чем говорил с Малышом. Тот внимательно смотрел на него.

— Вот так, брат, и концы отдать можно.

— А чего случилось? — В его голосе было участие.

— Внук приболел. Махонький — пяти еще нет.

Малыш посмотрел куда-то вдаль и спросил:

— А звать как?

— Ваня.

Малыш улыбнулся, обнажив десны, улыбка у него оказалась доброй.

— Хорошо, дедушка при нем, не на деревне...

— А у тебя?

— У меня... У меня его вообще нет.

Он стал рассказывать о себе. Живет с матерью. И фамилия-то материнская — Полосухин. Отца не знает, мать никогда не говорит о нем. Одни они с матерью на всем белом свете...

В отличие от других безмужних матерей она не придумывала легенды о длительной командировке или автомобильной катастрофе, а прямо и жестко объявила сыну: тот человек ей понадобился, только чтобы родить. И точка. И как ни странно, сына это не оттолкнуло, а приблизило... Мать ткачиха, на фабрике выматывается до предела, дома постоянно в трудах — стирает, готовит, прибирает — чистюля!

Смотрит Мезенцев на паренька и думает о том, как нелегко ему живется. К тому же и ростом мал, и физически слаб. И все время он в обороне — от сильных, благополучных, удачливых... Счастье еще, что парень с острым языком, все-таки средство защиты.

— Ладно,— говорит Михаил Петрович, спасибо тебе за разговор, пойду за молочком...

Нет, Малыш к истории с письмом и патроном не причастен.