Мама! Солнце надо мною, но холодно здесь сыну твоему.
Холодно мне в мире без тебя. И без отца, который весь — сияние напева.
И без сестры моей, вашей дочери младшей, чья красота — как первые лучи зари,
А я — дома, ткань плету из синевы и золота... И радость наполняет мою душу,
И лунная серна моя — вдалеке, парит среди облаков.
Мне холодно в мире. Мраком шумит во мне кровь.
На пороге синагоги, точно слепленной с той, что сожгли в нашем городе,
Сидит — нагая, перепачканная кровью — сестра моя.
И ты, мама, в субботнем своем платье стоишь над нею, прикрывая ее тенью своей...
А небеса безмолвны. И слышно перешептыванье звезд.
Точно тлеющие угли шепчут они по-арамейски:
"Святая девственница, Суббота-царица..."
А вот евреи идут... Святая Суббота в небесах...
И раздается там звук флейты: "Как прекрасна ты, возлюбленная моя..."
Дочь твоя клонит голову к плечу, словно птица.
Вот встала она
И пускается в танец,
Встречая евреев,
Перепачканная кровью своей, а они — одеянье ее...
— Вот брат мой пришел! Слава Богу!
Где был ты, мой брат?
Почему не пришел ты спасти нас, брат мой?
Ведь я любила тебя, брат мой!
—Так танцует и спрашивает сестра моя.
Евреи стоят и плачут.
И я тоже стою и плачу.
Но не видишь ты, как сын твой плачет, мама!
Как холодно мне и как плохо!
Как вместит мое тело меня вместе с ужасом этим
И с этим плачем?
"Вместит. Как мир в себя вмещает
Всю скорбь нашей гибели, сын мой!
И как земля, что впитывает кровь и плоть нашу, сын мой!
Плачем этим живи, будто сталью чеканной.
Переплавь его в песнь. И гнев будет вечным огнем.
Вырой вечное русло Иордану этому слез:
Второе русло полноводному Иордану", —
Так ответила мне мама и не видно лица ее,
Ибо голос ее донесся с далекой звезды...
И сказал я: "Амен... Иордан к Иордану".