СЕЛО У ШОССЕ

Из села Мирковичи на мое имя пришло письмо, за которым нужно было явиться к Крсто Баичу в штаб дивизии. Сразу вспомнилось то, другое письмо. О нем я совсем забыл из-за вражеского наступления.

Ручей и дорога в ущелье заросли дубняком. Штаб размещался в красивом двухэтажном здании городского типа. Когда-то это здание принадлежало предпринимателю Мирковичу, и по его имени этот населенный пункт и получил название. Неподалеку от здания, на лесных полянках, дымили убогие сельские избы с плетеными стенами, обмазанными глиной.

Меня определили в штабную роту под начало комиссара Мила Родича, родом из Дрвара, который очень напоминал мне погибшего Войо Масловарича. Рота была сформирована из бойцов всех наших трех бригад, прибывших в штаб после излечения в госпитале или отставших от своих подразделений. По указанию Крсто я должен был пробыть в этой роте до начала работы дивизионной редакции.

И первое и второе письма были написаны по поводу издания военно-политической газеты дивизии под редакцией начальника штаба и поэта Оскара Давича, который по приказу Верховного штаба прибыл сюда из Италии.

Командир дивизии Васо Йованович и комиссар Владо Щекич (Коча прошлой осенью стал командиром 1-го пролетарского корпуса, а Седой — комиссаром) работали целыми днями и только вечером, когда выдавалось свободное время, прогуливались по шоссе через лес вдоль ручья.

В штабе кипела работа. Там всегда было полно различных посетителей, машинисток, посыльных и других людей штабной службы. Высокий сплитец Бензон и добродушный молчаливый итальянец Луиджи, а также радиотелеграфисты принимали в роще рядом со штабом шифрованные передачи. Электроэнергия поступала от динамо-машины, педали которой посменно крутили несколько бойцов. Милоня беспрерывно курсировал между ними и штабом, расшифровывал принятые и передавал только что зашифрованные депеши. Между сеансами связи мы слушали радиостанцию «Свободная Югославия» или наблюдали за тем, как Бензон и Луиджи работают с ключом. Часто они обменивались со своими далекими корреспондентами приветствиями, сообщениями о погоде, а иногда и поругивались. Оба радиста были болезненно восприимчивы к холоду, постоянно ощущали голод и усталость, как я в Горажде и после возвращения в Яйце.

Среди нас находилась группа артистов из театра Народного освобождения. Во время вражеского наступления артисты вместе с нами покинули Яйце и ушли в горы. Африч, Никола Герцигоня, Прегель, Мира Санина, Жорж Скригин, художник Янда и другие вечерами устраивали в помещении склада концерты для работников штаба и бойцов из подразделений обслуживания. Выступления группы артистов создавали обстановку исключительного торжества. На небольшом помосте с кулисами, сделанными из простыней, под чистым небом на сухом морозе была поставлена пьеса Кочича «Барсук перед судом». Игра артиста из группы Африча Давида Штрбаца, исполнявшего главную роль, была, на мой взгляд, творческим совершенством. Мне казалось, что ничто другое не могло так красочно изобразить творческий характер и полноту нашей борьбы, как увиденный нами спектакль.

Здесь, в складских помещениях, когда-то принадлежавших Мирковичу, я услышал в исполнении Африча отрывки из новой поэмы Радована Зоговича, размноженной в «лесной» типографии под Ключом. Эта поэма возникла как ответ на клеветнические памфлеты о товарище Тито, которые распространяла реакционная западная печать. Это произведение Зоговича отличалось от его «Али Бинака» тем, что полностью отвечало планам нашей борьбы. Крсто, работники штаба дивизии и другие присутствовавшие товарищи оценили поэму как значительное событие в югославском литературном творчестве.

Бойцы 1-й пролетарской бригады (а именно ей и ее героям посвящалась эта поэма) узнавали в стихах себя. Более того, они вместе с автором снова переживали отдельные моменты боевого пути своей бригады: встречу с 1-й молодежной крайнской рабочей бригадой в Саницкой долине, форсирование Рамы и Неретвы, атаку наших батальонов, когда бойцы перебирались через колючую проволоку, набросив на нее итальянские и четнические шинели и куски брезента, захват вражеских позиций на Канаке, вершине Голо-Брдо и Ифсаре, переправу через Дрину, сожженные дома Ключа, на стенах которых висели изуродованные и продырявленные вражескими пулями наши лозунги. В талантливой интерпретации Африча поэма Зоговича, пронизанная исключительной любовью к нашему сердечному народу, захватывала дух. На глаза невольно набегали слезы. Поэма, написанная об одном человеке, в сущности, показывала борьбу всего нашего народа.

Работники штаба уже носили знаки различия; казалось, что вся роща, где находился наш штаб, пестрела золотыми и серебряными галунами, звездами, треугольниками и ромбами. У меня же на рукавах не было ничего. Я испытывал то же чувство, что испытал однажды, в прошлом году, при переходе железнодорожного полотна, когда на моем плече не было винтовки. Какое-то время я казался себе потерянным, глубоко подавленным. Звания были для нас роскошным нововведением — таинственным и привлекательным в своей неясности. В подразделениях и в госпитале, когда я слышал о них, эта новость сначала не вызывала у меня никакой реакции, так как звания зависели от должностного положения. Но теперь я увидел капитанские и майорские знаки различия у своих товарищей, знакомых мне еще с Рудо. Встречаясь с ними, я переживал огромный стыд — мне казалось, что я совершил что-то позорное, запятнал себя перед товарищами и потому меня умышленно обошли, забыли обо мне в самый важный момент.

Но о своих переживаниях я не сказал даже Крсто, так как он мог подумать, что я, зная о его высоком положении в штабе, выпрашиваю у него как у своего друга определенные поблажки. Это было бы оскорбительным и для воинской части, и для нашей дружбы. В сущности, Крсто с самого начала умышленно перекрыл мой путь к получению офицерского звания. В прошлом году где-то у Стрмицы или в селах вблизи Босански-Петроваца кто-то на партсобрании предложил выдвинуть меня на должность секретаря организации СКМЮ в нашей роте. Пока я раздумывал, что следует сказать и смогу ли я справиться с обязанностями секретаря, Крсто поднялся со своего места и сделал заявление, которое меня очень обрадовало. Он сказал, что у нас с ним после войны намечается работа несколько иного характера и предложил избрать секретарем Салиха Османбеговича, что и было сделано.

По решению редакции журнала, в которую входили Владо, Васо, Крсто и Оскар, мне поручалось написать статью о Войо Масловариче. Прогуливаясь вдоль шоссе, я вспоминал свои встречи с Войо, сравнивал его с Филиппом Кляичем, Вуйо Зоговичем, Раде Бойовичем, Младеном Митричем и искал первую фразу, которая помогла бы мне кратчайшим путем подойти к созданию очень сложного образа этого простого человека.

Я перебирал в памяти известных мне героев: от тех, кто страстно любили жизнь и даже думать не хотели о смерти, но теперь числились в батальонных списках погибших, до тех выдающихся борцов, кого не сломили пытки в полицейских застенках, умелых конспираторов довоенного подполья. Правда, не все из них смогли сразу освоиться с условиями боевой обстановки. Некоторые, прибыв в роту, вздрагивали от каждого выстрела, что вызывало улыбку на лицах товарищей. Я думал и о том, что смелость проявляется по-разному. Одно дело показная храбрость, герои на час, революционеры на словах, которые после первых же трудностей восстания под различными предлогами вышли из борьбы. Но совсем другое — истинное мужество, герои на деле, люди, которые раньше считались сочувствующими, а в тяжелую годину показали свою решимость сражаться до конца. Только дни настоящих испытаний показали, насколько сильно свободолюбивые идеи овладели народом. Сторонников нашей борьбы оказалось больше, чем могла предвидеть партия. Дело их организации было исключительно сложным.

Мне становилось ясно: чтобы рельефнее представить образ Войо, нужно было использовать метод противопоставления.

Я вспомнил рассветы на Богишеваце и Майдане около Плевли, когда на нас с неба и земли обрушился уничтожающий огонь, а вокруг простиралась предательская равнина, обрекавшая нас на гибель. Я сравнивал Войо с Джуро Радоманом, учителем из Люботиня, который вместе со своими учениками пришел к нам, и с Джуро Петровичем, и с Джоком — одним из тринадцати жителей из поселка Радомир. Помню, как они остановились на дневной отдых в казарме, но вражеская артиллерия не дала им отдохнуть.

Нескольким бойцам удалось под прикрытием утренней дымки скрыться за стогами соломы. По равнине следом за ними под вражескими пулями бежали Войо Масловарич, Владо Щекич и Душан Вуйошевич, у которого на плече лежал ствол станкового пулемета. Возле какого-то тока все трое как по команде попадали на землю, надеясь укрыться за копнами соломы, но это было ненадежное укрытие. Пулеметные очереди все чаще поднимали вокруг них пыль и шевелили солому, а затем на току начали рваться мины и снаряды малокалиберной пушки. Одна мина попала в копну — и солома задымилась. «Они горят!» — с ужасом закричал Драшко Митрович. Видно было, как Владо поднялся с земли и побежал к деревне. Пули неотступно, сопровождали бежавшего, взметая у его ног столбики пыли. Все же Владо благополучно скрылся и отвлек внимание стрелявших от Войо и Душана, которых итальянцы, наверное, уже считали мертвыми.

За стогами, дрожа от холода, замерли в ожидании несколько человек: Мирко Арсениевич, студент, Секуле Вукичевич, учитель из Полицы, Драшко Митрович, гимназист, Милоня Стийович, судья, Милош и Михайло Коматина и незнакомый парень из Полицы. Пулеметные очереди продолжали прочесывать копны соломы. Через некоторое время Михайло Коматина спокойно сообщил, что его ранило. Три пули пробили ему голень. Кровь лилась ручьем, но кости были целы. Едва успели его перевязать, использовав несколько индивидуальных пакетов, как за соседним стогом осколком вражеской мины ранило Мирко Арсениевича.

Вдали донеслось урчание моторов, и все ужаснулись при мысли, что противник может обойти нас танками и свободно уничтожить. Пулеметные очереди снова начали «проверять» Войо и Душана, но те не подавали никаких признаков жизни. Драшко предложил поджечь солому и под прикрытием дыма отойти к селу, но никто не был уверен, удастся ли этот план. Испуганный создавшимся положением, незнакомый парень встал и сказал, что ему нужно в деревню за Владо. Его успокаивали, объясняли, что это означает верную гибель, но он, словно ничего не понимая, махнул через забор и помчался по открытой местности. И сразу же заговорил станковый пулемет, прощупывая пулями почву под его босыми ногами, пока не продырявил его в нескольких местах. Словно споткнувшись о какое-то невидимое препятствие, парень упал на землю и замер без движения. Вечером мы вместе с Войо и Душаном, поддерживая раненых, пошли в деревню, но о парне в той спешке никто не вспомнил.

Вспоминая все это, я подумал о том, что Войо участвовал в нашей борьбе с самого ее начала. В пламени этой борьбы каждый человек вел себя по-своему. Одни быстро уставали и начинали ворчать, словно их кто-то насильно заставил воевать. Другие, и среди них Войо, оставались верными себе до конца.

Чем больше я вспоминал его, улыбавшегося, раскрасневшегося в атаках, измученного бессонными ночами и голодными днями, тем меньше у меня оставалось уверенности, что я смогу о нем написать. Все, что с такими муками появлялось на бумаге, было лишь частицей Войо, чисто биографическими данными или общей фразой о нашем мужестве, и ничем больше. Когда я показал написанное Оскару, он мастерски подработал мои сухие фразы, они зазвучали по-новому. С удивлением я наблюдал, что делает Оскар с моими корявыми, как сухая ветка, фразами, как он смягчает их, придавая им ритмическое звучание и композиционную стройность. После вмешательства Оскара статья выглядела значительно лучше, но от образа Войо Масловарича не осталось и следа.

Вскоре основные материалы были перенесены на матрицы, и вот наконец появился полный номер журнала «Первая дивизия». Журнал получился скромный, как и тот сборник в Мирковичах, а я был страшно огорчен тем, что статья о Войо не удалась.

Вокруг нас сновали четнические группы. Их необычное миролюбие показалось нам подозрительным. И вдруг мы получили сообщение, что при входе в долину, недалеко от штаба, убили нашего посыльного. Это было дело рук четников. Они устроили засаду и выстрелами в спину сбили нашего посыльного с лошади, забрали у него сумку с почтой и автомат, а сами исчезли. Когда мы прибыли туда, посыльный, истекая кровью, умирал на снегу.

В один из этих дней во время бомбежки чуть не пострадал штаб дивизии, располагавшийся в двухэтажном здании. Спасла его чистая случайность. Это произошло вечером, когда налета вражеской авиации ждали меньше всего. Наблюдатель, находившийся на вершине горы, доложил о появлении самолета. Работники штаба немедленно прервали совещание и направились к выходу, спеша укрыться в лесу. Но было поздно — самолет устремился прямо на здание штаба. Все надеялись, что самолет, прежде чем сбросит бомбы, сделает один-два круга над селом, и поэтому решили переждать, пока он пролетит, и только потом пойти в лес и укрыться где-нибудь у ручья. Но самолет, не облетев села, сбросил одну-единственную пятисоткилограммовую бомбу и улетел. Бомба врезалась в землю под самыми окнами комнаты, в которой только что проходило совещание штаба, но, к счастью, не взорвалась. Стабилизатор ее несколько дней торчал из травы, и некоторые опасались, что бомба замедленного действия и в любой момент может взорваться.

После этого случая «визиты» немецких самолетов участились, и рота обслуживания вынуждена была уходить на километр от расположения штаба: там, в пастушьих хижинах, занималась учебой, высылала дозорных, получала пищу в термосах, а вечером возвращалась в Мирковичи, чтобы переночевать.

Через несколько дней фашистский самолет появился над долиной на рассвете. И снова только один. Рота уже отправилась к хижинам. Я почему-то задержался у штаба и теперь спешил догнать своих. Вдруг в районе расположения роты раздался оглушительный взрыв. Прибежав туда, я увидел ужасную картину. Оказалось, что бомба упала точно на хижину, в которой находился один из взводов роты. Очевидно, бойцы этого взвода, как и тогда работники штаба, думали, что если самолет не заходит на круг, значит, ему определен маршрут, опасности нет, а поэтому никто из них не стал прятаться в лесу.

Останки погибших бойцов были захоронены их товарищами. Для роты и штаба дивизии это был печальный день, потому что погибли испытанные, закаленные в боях люди. К сожалению, их имен я не знал.

По-видимому, кто-то из самого нашего окружения с большой точностью наводил вражеские самолеты. Подозрение пало на хозяина дома. Он был арестован, но на допросе категорически отрицал свою вину. При обыске в подвале дома был найден радиопередатчик, по которому хозяин поддерживал прямую связь с гитлеровцами из Баня-Луки. Узнав о том, что он раскрыт, хозяин ночью повесился в сарае, где его содержали под следствием.

Загрузка...