После развода. Мы не сберегли нашу любовь

14

Я аккуратно ставлю последнюю фарфоровую тарелку в корзину посудомойки. Звенящий звук приглушается мягким шипением пара из чайника. Медленно, почти с нежностью, закрываю тяжелую металлическую крышку. Раздается глухой, удовлетворяющий щелчок — и тишина.

Разворачиваюсь, обтирая руки о полотенце, и замираю.

Мой Демид. Сидит за моим кухонным столом, в свете люстры под потолком. Искусственный теплый свет льется на него, как прожектор на главного героя. Он медленно пьет чай, его взгляд уткнулся куда-то в глубину кружки, лицо мрачное, задумчивое.

Тонкая серая футболка обтягивает его широкие плечи, подчеркивает рельеф мышц спины и груди. Такой сильный. Такой мужской. И такой… мой.

Наконец-то мой.

В груди распускается теплый, липкий цветок самодовольства. Я не могу сдержать легкую, счастливую улыбку. Он здесь. В моем доме. На моей кухне. Пьет мой чай. Дышит моим воздухом. Наш риск… он того стоило. Ради этого момента.

Он поднимает на меня взгляд. Карие глаза, обычно такие стальные, сейчас задумчивые, усталые.

— Что случилось? — тихо спрашивает он.

Голос у него низкий, с легкой хрипотцой после всего пережитого.

Делаю шаг к столу, опускаюсь на стул напротив. Тяжело вздыхаю, будто ношу на плечах груз всех мировых проблем.

— Меня вот что напрягает… — провожу указательным пальцем по прохладному, гладкому краю столешницы. Отвожу взгляд в сторону, в окно, где уже давно стемнело. — Эта ситуация с детьми. То, что они не хотят общаться с Минервой.

Делаю паузу, смотрю на него. На его нахмуренный лоб, сжатые губы.

— Она же все-таки мать, Демид. И мне сегодня было ее так жаль. Она стояла одна посреди парковки, такая… потерянная. А Игнат и Сеня даже не поздоровались с ней. — Прикладываю руку к груди, где притворно сжалось мое «доброе» сердце. — У меня аж сердце сжалось.

Демид пожимает плечами. Отводит взгляд. Но я вижу, как его взгляд темнеет, становится жестче, суше. В зрачках вспыхивают знакомые искорки гнева. На нее.

Она продолжает его раздражать. Ее здесь нет, но она все равно его бесит.

— Она сама требовала, чтобы мы оставили ее в покое. Мы это сделали. Подчинились ее капризам. И опять мы все мерзавцы… Она утомила в своей нелогичности.

Внутри все ликует. Да, мой хороший. Злись на нее. Вспоминай ее истерики, ее крики. Забудь, какой матерью она была раньше. Ты должен видеть только то, что сейчас.

— Я понимаю, — печально вздыхаю я, делая свое лицо мягким и сострадательным. — Просто… у нее сдали нервишки, понимаешь? Эта новость… она выбила почву из-под ее ног.

Демид хмурится, его пальцы сжимают ручку кружки крепче.

— К чему ты клонишь, Альбина?

Слабо и извиняюще улыбаюсь. Тянусь через стол, кладу свою руку поверх его сильной, теплой ладони. Заглядываю в его глаза, которые смотрят на меня теперь с легким раздражением и вопросом.

— Я хочу… я хочу поговорить с Сеней и Игнатом. Ты не будешь против? — произношу я тихо, почти шепотом, голосом полным заботы и беспокойства.

Он качает головой, отпивает еще глоток чая.

— Я не против. Я сам сейчас не в состоянии с ними говорить на эту тему. И быть терпеливым по отношению к Минерве — тем более.

Вот именно. Пусть отдыхает. Пусть копит силы для нашей новой жизни. А я… я все улажу.

Киваю, сжимаю его пальцы.

— Это очень тревожный звоночек, Демид, что дети вот так… решили уйти от мамы. Без оглядки.

И пусть он это запомнит. Пусть он видит, что его дети бегут от нее. Ко мне. Что я — островок стабильности и здравомыслия в этом море ее истерик. Пусть он презирает ее не только как жену, но и как мать. Ведь он всегда ее уважал за это. Всегда ставил в пример.

А теперь?

Теперь есть только жалкая, нервная истеричка, которая орет на собственных детей и называет их предателями. а.

Демид вздыхает, отодвигает пустую кружку.

— Иди поговори с ними. Может, как тетя… убедишь, что Мине они сейчас тоже нужны.

— Постараюсь, — шепчу я, и моя улыбка наконец расцветает во всю ширь, когда я отворачиваюсь, чтобы унести его чашку.

О, я обязательно поговорю. И они точно будут знать, кто здесь их настоящая опора.