После развода. Мы не сберегли нашу любовь

46

Уложил спать Сеню и Игната, после спустился в гостиную, попытался уснуть на диване под колючим пледом, прислушиваясь к тишине. Заснуть не смог.

В конце концов, я сбросил ненавистный плед и поднялся.

Босиком прошелся по прохладному паркету гостиной. Провел пальцами по спинке кожаного кресла, на котором Мина любила читать, свернувшись калачиком. Зашел в столовую. Массивный дубовый стол, за которым мы собирались по воскресеньям, смеясь над шутками Игната и закатывая глаза на колкости Сени, сейчас казался огромным, пустынным и чужим.

Постоял у окна, глядя на спящую улицу.

А после я все же поднялся на второй этаж и зашёл в спальню.

В ту спальню, в которой я Годами засыпал под одним одеялом с Минервой.

И вот, я лежу на своей половине кровати, руки сложены на груди, как у покойника, и пялюсь в потолок.

Рядом со мной лежит призрак.

Он не пугает. Он разрывает душу.

Это Минерва из прошлого, той поры, когда ее смех был легким, а не горьким, а глаза сияли, а не потухли.

Молодая, с кожей, пахнущей солнцем и березовыми листьями. — Демид, — спрашивает этот призрак. — Как так получилось, что мы развелись?

Я закрываю глаза, но вижу ее еще четче. Чувствую тепло ее тела, которого нет.

— Как так получилось, что ты отказался от нашего брака? — настаивает призрак.

Горло сжимает тугой, болезненный ком. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

— Как так получилось? Что ты все разрушил?

А у меня нет ответа. Честно. Не знаю. Пытаюсь нащупать в памяти тот переломный момент, ту трещину, в которую утекла вся наша жизнь, но нахожу лишь пустоту. Одно сплошное «до» и бесконечное, горькое «после».

Просто в один прекрасный день я проснулся и понял, что мне невыносимо. Невыносимо дышать одним воздухом. Невыносимо слышать ее шаги по дому. Невыносимо быть рядом. Это было похоже на медленное удушье. Я был готов на все, лишь бы вырваться. Даже умеретью

И, черт возьми, сейчас я думаю, что лучше бы я умер. Лучше бы Мина осталась вдовой с памятью о хорошем муже. Лучше бы мои дети росли с светлым образом отца, которого забрала судьба, а не с живым предателем, который сам все разрушил.

Призрак молчит, слушает мои мысли. Не верит.

А я слышу, как в соседней комнате Сеня ворочается. Мое тело инстинктивно напрягается.

Я привел я нашу семью к полнейшему краху. Я привел к страху. Я привел к обидам. Я привел Мину к ненависти, а себя… к чему я привел самого себя?

К пустоте. Вот к чему. В груди пусто после встречи с Ваней.

Я ушел от Минервы, но теперь и рядом с Альбиной быть не могу.

Теперь меня от мыслей о ней передергивает, будто она не женщина, а холодное, скользкое чудище, притворяющееся человеком, облаченное в мертвую, змеиную кожу.

Не Ивану надо было бить морду. Не ему разбивать нос до хруста. Мне. Мне нужно было избить самого себя. Сломать челюсть. Переломать все ребра. Размоззить эту тупую, слепую, ни на что не годную башку в кровавую кашу.

Во мне нарастает, заполняет все нутро страшное, неумолимое осознание.

Я последовал за миражом. Я, как последний слабоумный придурок, поддался на сладкую ложь. А от правды, от настоящей, честной, трудной любви — отказался. Ради чего?

Ради того, чтобы сейчас лежать в кровати, которая перестала быть родной? В кровати, которая стала символом моего одиночества и страданий Мины?

В кровати, в которой одна, ночь за ночью, проплакала моя бывшая жена.

Та самая жена, которой я клялся в вечной любви у этого же окна. Та самая, чьи глаза я целовал. Та самая, чей шепот, горячий и влажный, заставлял меня с наслаждением зажмуриваться и издавать низкий, глубокий, урчащий звук чистого удовольствия.

Возможно, проблема действительно во мне. Может, я душевный калека и в принципе не способен быть с женщинами. Не способен любить. И для меня нет, в принципе, больше надежды жить в любви, в доверии, в честности. Потому что ту семью, где всё это было, я растоптал.

И как жить теперь я не знаю.

В тишине поскрипывает дверь. Она отворяется, и в комнату просачиваются две молчаливые, мрачные тени.

Сеня и Игнат. Они входят босиком, их бледные лица в полумраке кажутся восковыми. Они подходят к кровати и садятся у изножья, спиной ко мне, как два зловещих, осуждающих призрака.

— Почему вы не спите? — спрашиваю я, и голос мой хрипит.

Я приподнимаюсь на локтях, потом сажусь. Мои дети в ответ лишь вздыхают, почти синхронно, и смотрят куда-то в угол, в темноту.

Я закрываю глаза, пытаясь уловить хоть обрывок того прошлого, где Игнат только учится ходить, пошатываясь, и хватается за мои пальцы своим маленьким цепким кулачком.

Где Сеня, совсем крошка, капризничает и ревнует, забираясь ко мне на колени и пряча лицо в моей шее, пахнущем сладким печеньем и детским шампунем.

— Папа… — Сеня шепчет в темноте.

Но я не узнаю её голос. Он похож на шёпот мёртвой девочки — безжизненный, пропавший.

— А почему ты разлюбил маму?

Небольшая пауза. Игнат не шевелится, замер, как статуя.

— Я вот… поверила в то, что она меня достала, — продолжает Сеня ещё тише, на грани горьких слёз. Голос срывается. — То, что она мне надоела. И то, что она… — Сеня надрывно всхлипывает, — …то, что она приставучая истеричка. Что она жалкая прилипала-неудачница…

Она уже плачет, тихо, безнадежно, ее тонкие плечики вздрагивают.

— Но это ведь всё неправда…