После развода. Мы не сберегли нашу любовь

4

Заварник тяжелый в моих руках.

Фарфор, расписанный синими васильками — подарок мамы на прошлый юбилей.

“Настоящая семья пьет чай из настоящего фарфора,” — сказала она тогда, улыбаясь.

Только теперь настоящий в моей жизни лишь фарфор, а не семья.

Открываю банку с мелиссой. Аромат, который раньше обволакивал теплом, успокаивал после трудного дня, теперь бьет в нос едкой волной. Тошнота подкатывает к горлу, кислая и густая.

Ромашка — вторая банка. Ее пыльный, лекарственный запах смешивается с мелиссой в противный резкий коктейль.

Мой желудок сжимается спазмом.

Я засыпаю ложку за ложкой сухих листьев и цветков в носик заварника. Движения автоматические, как у заводной куклы. Шуршат сухие травы, а сердце стучит тихо.

Подхватываю заварник двумя руками. Разворачиваюсь к столу. Делаю шаг.

И пальцы разжимаются сами собой.

Звон! Оглушительный, пронзительный, разрывающий тишину. Фарфор бьется о белую плитку с таким треском, будто взрывается бомба. Острые осколки, похожие на белые молочные льдинки, разлетаются во все стороны.

Сухой чай — мелисса, ромашка — рассыпается пестрым, душистым мусором. Аромат трав становится невыносимым. Я зажмуриваюсь.

Внутри — вакуум. Ледяная пустота. Ни страха, ни гнева, ни даже печали. Просто… ничего.

Я знаю, что это самообман. Знаю, что любой взгляд, любое слово, любой неловкий жест могут пробить эту плотину. А потом — придет Ужас. Ужас перед завтрашним днем, в котором я могу быть беременной от Демида.

А он любит мою сестру.

Тихо опускаюсь на корточки. Плитка холодная под коленями сквозь тонкую ткань брюк. Аккуратно, как археолог, собираю осколки в одну кучку.

Лиш часть васильков уцелела. Кончики пальцев скользят по холодным краям. Вот этот крупный, с ручкой… Вот острый, как бритва…

Шаги. Тяжелые, знакомые. Демид.

Он входит на кухню, проходит мимо меня к столу, не глядя. Кладет на белую столешницу пластиковый пакет. Внутри — коробочки. Разные. Яркие. Надписи кричат беззвучно: «Тест на беременность», «Сверхчувствительный», «Результат за 1 минуту». Их целая куча. Он скупил пол-аптеки.

Чувствую, как его взгляд наконец опускается на меня, присевшую среди осколков. Тяжелый, оценивающий. В нем нет тепла, нет даже жалости. Просто констатация факта: вот она, его нелюбимая жена, разбирает последствия своей неловкости.

И в этот момент острый край фарфорового осколка вонзается в подушечку указательного пальца левой руки.

— Ой! — Вырывается само собой, тихий звук удивления, а не боли.

Боль приходит мгновением позже — острая, жгучая.

Сначала появляется крошечная алая капелька. Она дрожит, растет. И вдруг — тоненький ручеек крови стекает по бледной коже к ладони. Я машинально подношу палец ко рту, ведь срабатывает инстинкт.

— Не надо. — Голос Демида спокоен, деловит.

Он уже рядом. Его рука опускается мне на плечо, твердая, направляющая.

Подхватывает под локоть

Он поднимает меня на ноги, как неуклюжего ребенка, действуя с той же мягкой настойчивостью, с какой когда-то учил кататься на велосипеде Сеню. Отводит в сторону от зоны катастрофы.

— Смотри под ноги.

Тянется к верхнему шкафчику возле раковины. Там у нас хранится аптечка.

Достает зеленую пластиковую коробку с красным крестом. Ставит на стол рядом с пакетом тестов. Открывает. Запах йода и медикаментов смешивается с чайным ароматом, делая воздух еще более ядовитым.

Кровь ползет по коже тонкими теплыми нитями и капает на белый кафель.

Кап-кап.

Слежу за его руками. Широкие, сильные, с коротко подстриженными ногтями. Те самые руки, что держали меня, гладили детей, строили нашу беседку по выходным. Теперь они достают вату, бутылек с бесцветной жидкостью, узкий белый бинт.

Берет мою руку. Его пальцы теплые, мои — ледяные. Он не смотрит мне в глаза. Только на рану. Смачивает ватку дезинфицирующим средством. Резкий, химический запах бьет в нос.

Жжение. Я вздрагиваю, но молчу. В груди разверзается дыра. Она такая огромная, что кажется, сейчас засосет весь наш дом. Я забываю дышать. Просто стою и наблюдаю

Он промокает кровь, аккуратно очищает края пореза. Движения точные, медицинские. Как будто чинит сломанный прибор. Ни нежности, ни сожаления. Просто процедура. Накладывает сухую ватку, начинает бинтовать. Белая лента обвивает палец туго, но не больно. Его пальцы ловко завязывают маленький, аккуратный узелок на верхней стороне.

Заканчивает. Его пальцы отпускают мою руку. И только тогда он поднимает взгляд.

Наши глаза встречаются. Ничего в его взгляде не могу узнать, понять.

Я сжимаю перебинтованный палец другой рукой, пытаясь сдержать дрожь, которая хочет прорвать ледяной панцирь. Сердце стучит тихо-тихо, как у замерзающего, готового уснуть навсегда.

— Я уберусь здесь, — говорит он тихо, отводя взгляд к осколкам и рассыпанному чаю. Голос ровный, без эмоций. — Заварю тебе другой чай. А ты… — Он кивает в сторону пакета на столе. — Пожалуйста, сходи и сделай тесты. Сейчас.

Его «пожалуйста» звучит как приказ. Вежливый, но железный.

Смотрю на коробочки. На их яркие, лживо-оптимистичные упаковки. На Демида. На его каменное лицо. Тошнота снова подкатывает, горьким комком.

Тихо, почти шепотом, выдавливаю вопрос, который жжет губы:

— А что… это изменит, Демид?