После развода. Мы не сберегли нашу любовь

34

Ко мне подходит Абрамова. Её тень падает на моё одеяло. Она тяжело вздыхает.

— Странные у вас отношения с сестрой, — буравит она меня взглядом.

Я лишь пожимаю плечами. Что я могу ответить? Что они не странные, а просто испорченные навсегда? Что сестра, которая должна быть поддержкой, стала занозой в сердце? Вместо ответа я подношу ко рту ложку с остывающей капустой. Её теплое, почти телесное тепло — единственное утешение.

Она поправляет мою подушку, и прячет под нее смартфон с включенным диктофон.

Это я ее попросила. Свой телефон я забыла.

Сегодня я буду вести разговор с Альбиной. Под запись. Я, может, запишу что-нибудь интересное для Демида.

Абрамова стоит у моей кровати, хмуря свои густые, будто нарисованные углём, брови.

— Я всегда мечтала о младшей сестре, — говорит она сердито. — А теперь не хочу.

Возвращается на свою койку.

Я перестаю жевать, слушаю. Её голос грубоватый, хрипловатый от долгого молчания.

— Вдруг моя сестра тоже бы решила увести моего мужа? — Она издаёт короткий, сухой смешок, отмахивается рукой, на которой поблёскивает простенькое колечко. — Хотя, вряд ли. Моего мужа хрен стащишь с дивана, он вообще лишний раз не хочет шевелиться. Я бы уже сама его куда-нибудь сплавила.

Она снова фыркает, стягивает с волос резинку. Её темные, густые, как грива, волосы рассыпаются по плечам.

Она садится на свою койку напротив и начинает заплетать тугую, тяжёлую косу. Движения её рук резкие, уверенные.

— Слушай, — говорю я тихо, разворачиваясь в её сторону и слабо улыбаясь. Улыбка даётся с трудом, будто мышцы лица забыли это движение. — Я бы хотела остаться с сестрой наедине.

— Так я вас оставлю, — с готовностью кивает она, завязывая конец косы. — Я вот на твоего мужа посмотрела. Теперь хочу на сестру посмотреть. Как увижу её, так сразу же и уйду. Это же так интересно — смотреть на чужих родственников, а потом о них сплетничать.

Она подмигивает мне. И смеётся, но смех этот беззвучный, только глаза смеются. — Я та ещё сплетница, но тебя… Ну, о тебе сплетничать я не буду. Ты мне нравишься. А вот о твоей сестре… — она делает театральную паузу, встаёт, — надо на неё посмотреть. Может быть, она идеальная героиня для сплетен. А таких людей… — Абрамова широко, почти до ушей, улыбается, обнажая свои крупные зубы. — А таких людей, на самом деле, очень мало.

Она направляется к двери, и в этот момент раздаётся тихий стук по косяку. Не громкий, не настойчивый, а такой, каким стучат, когда не хотят мешать, но очень хотят войти. В этом «тук-тук-тук» я узнаю Альбину.

Я невозмутимо отправляю в рот новую порцию капусты. Дверь медленно приоткрывается, и в щель проскальзывает моя сестра.

Она одета в узкие, как вторая кожа, голубые джинсы и белую водолазку из ангоры с высоким горлом. Её волосы, цвета спелой пшеницы, собраны в высокий блестящий хвост. Она мило улыбается, натягивая длинные рукава водолазки на ладони, играя в смущение и нерешительность. Её движения отточенные, будто отрепетированные перед зеркалом.

— Ой, какая хорошенькая у тебя сестра! — заявляет Абрамова, остановившись у порога. — Ну, прямо ангелочек.

Альбина не смотрит на неё. Её глаза, большие, голубые, как незабудки, прикованы ко мне. — Привет, Миневра, — шепчет она, делая несколько шагов к моей койке. Она неловко заправляет выбившийся шелковистый локон за ухо, продолжая играть саму невинность.

Абрамова громко хмыкает, закидывает свою тяжёлую косу за плечо. — Была вот у меня тоже соседка, такая же милая и замечательная. И все называли её ангелочком, — она рывком встаёт с кровати. Альбина с опаской косится на неё. — Да, так и называли. Ангелочком, — повторяет Абрамова и проходит мимо Альбины тяжёлым, уверенным шагом. У самой двери она оборачивается, её взгляд бьёт прямо в шокированное лицо сестры. — А потом оказалось, котят по ночам резала. Вот так вот. — Она снова хмыкает. — Такие они, эти все ангелочки.

Дверь за Абрамовой закрывается с тихим щелчком.

Лицо Альбины меняется мгновенно. С него смывается наигранная забота, притворное беспокойство. Оно становится другим — более острым, более настоящим. В уголках губ появляется лёгкая кривизна неудовлетворённости. — Как ты? — спрашивает она, подходя к изножью моей кровати. Её голос теперь ровнее, твёрже. — Я так разволновалась, так испугалась. Что у вас с Ваней случилось?

Все же в открытую агрессию она не станет проявлять.

Я медленно жую. Капуста уже почти холодная, но я всё ещё чувствую её нежный вкус. Он помогает мне держаться. — Что бы у нас не случилось с Ваней, — говорю я спокойно, глядя на неё поверх ложки, — всё закончилось хорошо. Я жива. Ребёнок жив. Пару неделек полежу на сохранении, и всё будет нормально.

— Ой, я так рада, — заявляет Альбина, но я вижу, как её распирает от злости. Она сама не замечает, как её пальцы, тонкие, с идельным маникюром с силой впиваются в металлическое изножье кровати. Суставы белеют от напряжения. — Я так рада за тебя, Миневра. Ты… ты заставила всех нас понервничать. И ты знаешь… возможно…

— Что возможно? — спрашиваю я, поднимая бровь.

— Возможно, тебе теперь стоит быть более осторожной. Более внимательной. А то ты чуть не потеряла ребёнка. Вероятно, ты не осознаешь опасности.

Вот оно. Началось. Мягкие манипуляции. Мастерский переход к обвинениям. Она пытается возложить вину за угрозу выкидыша на меня. На мои нервы, на моё нежелание. Я молчу, жду продолжения.

Альбина не заставляет себя ждать. Она сжимает изножье ещё крепче и тихо говорит, не спуская с моего лица цепкого, изучающего взгляда. — Мина… я понимаю. Это был незапланированный ребёнок. Это был вызов для тебя. Я знаю, что ты не хотела этой беременности. Но… но, Миневра, ты же должна понимать, что это всё-таки жизнь. Что это ребёнок. Ребёнок Демида. И если он тебе не нужен… — она делает многозначительную паузу, опускает на несколько секунд взгляд, будто собираясь с мыслями, а потом снова смотрит на меня, и её шёпот становится ещё тише, ещё страшнее, — то ты должна понимать, что он нужен Демиду. И… — она всхлипывает, и по её идельным, будто фарфоровым, щекам катятся настоящие, жгучие слёзы, — и мне.

Ложка замирает в сантиметре от моих губ. Я не могу пошевелиться. Комната плывёт перед глазами. — Что? — ошарашенно выдыхаю я. — Прости?

— Если тебе не нужен этот ребёнок… то он нужен мне, — повторяет она, и голос её срывается на настоящую, неподдельную истерику. — Роди его. И отдай мне. Просто роди и отдай! Только роди!

Ее слова кажутся такими чудовищными, такими нереальными, что я хочу рассмеяться. Но вместо смеха внутри поднимается волна такой тоски, такого леденящего одиночества, что я чувствую, как по спине бегут мурашки.

Я просто сижу с ложкой в руке, глядя на плачущую сестру, которая только что попросила у меня моего ещё не рождённого ребёнка.

— Аля, — хрипло говорю я, — ты больная на всю голову…