После развода. Мы не сберегли нашу любовь

2

Я смотрю, как мама прижимает к губам дрожащие пальцы с идеальным, аккуратным розовым маникюром. Ее мир, такой же выверенный и правильный, как цвет лака на ногтях, трещит по швам. Ее взгляд, полный ужаса и растерянности, мечется от меня к Альбине.

И обратно. Секундная пауза, и вот она уже смотрит на отца, ища поддержки в его каменном лице, но не находит. Тогда ее глаза вновь возвращаются к Демиду, застывшему мрачной статуей у массивного домашнего бара из темного дуба, встроенного в нишу между книжными стеллажами, доверху забитыми книгами и нашими семейными альбомами с фотографиями.

Он выглядит чужим в нашей гостиной.

Да, он в нашем доме теперь чужой.

— Это как так? — обескураженно шепчет мама, и ее фирменный французский парфюм, который я всегда так любила, кажется мне теперь удушливым запахом моего семейного позора.

Она вновь смотрит на меня, будто я, ее старшая, разумная Миночка, сейчас все объясню, скажу, что это дурная шутка. — Как же так?

А после ее шепот перерастает в сдавленный стон.

— Ох, да как же так, вы что удумали, какой развод? — она смотрит на Демида, который с непроницаемым лицом делает глоток янтарной жидкости из бокала.

Цедит дорогое пойло, которое ему подарил мой папа.

Я вижу, как его катык двигает под кожей и как напряжены мышцы шеи под воротником рубашки.

— Мы хотим с Альбиной быть вместе, — он пожимает плечами, и этот жест, такой обыденный, такой спокойный, бьет меня под дых. — Все просто. Я решил изменить мою жизнь.

— Я не понимаю, — гремит голос отца, и я вздрагиваю. Он делает шаг вперед, его кулаки сжаты. — Вы из-за чего разрушаете две крепкие семьи?

Две крепкие семьи. Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Крепкие, как карточный домик, папа. Один порыв ветра, одна «честность» — и все рассыпалось в прах.

— Папа, — подает голос Альбина, и ее голос сиплый, надломленный. — Мы любим друг друга. Мы хотим быть вместе. Ты это понимаешь? Так жить, как мы жили раньше, невозможно, просто невозможно. И вам придется принять наш выбор.

Она сидит в кресле справа от родителей. Не смотрит ни на меня, ни на маму с папой. Лишь изредка кидает взгляды на Демида.

Любят они. А что же я? Что же Ваня? Мы не любили? Или наша любовь просто не в счет?

Ваня после ночного разговора с Альбиной просто сел в машину и уехал. Молча. В неизвестном направлении. Как призрак растворился. Никто не знает, где он. Жив ли? Не сошел ли с ума от “честности” жены и ее желания быть с тем, с кем он на неделе жарил шашлыки и травил байки?

Мама тихо шепчет, что не знает, как реагировать. Массирует виски, прикрыв глаза.

Ей дурно, и мне тоже. Тошнота подкатывает к горлу, горькая и густая.

— Дети знают? — строгий вопрос отца адресован Демиду.

Демид медленно качает головой, его взгляд прикован к бокалу.

— Разговор с ними предстоит сегодня вечером. Когда они вернутся из школьного похода. Мы пока с Минервой решили не тревожить их. пусть спокойно вернутся домой.

Он говорит это так, будто обсуждает… не знаю… покупки в магазине.

Это же мои дети. Наши дети. Сегодня вечером он вырвет у них из-под ног землю. Уничтожит их веру в нашу крепкую семью.

— Я тоже еще не говорила с сыном, — сипит Альбина. — Но он уже мальчик взрослый, все поймет. Хотела на выходных, но у него там какая-то тусовка с однокурсниками… Да и с Ваней… нужно настроить здоровый диалог, как со взрослым.

Она с тихой надеждой в голосе добавляет:

— Ваня уже должен быть готов к адекватному разговору, а не только к хмурому молчанию и побегу. Так поступают подростки, — смахивает локон со лба. — Да, наверное, уже пришел в себя.

Я невесело хмыкаю. Пришел в себя. От такого не приходят в себя. От такого умирают внутри.

Демид отставляет стакан на барную стойку со звонким стуком.

Звук кажется невероятно громким в напряженной тишине. Он пытается улыбнуться, но получается кривая гримаса:

— Ну… мы все равно останемся семьей. Так или иначе.

Этот абсурд, эта попытка пошутить над трупом нашей семьи… У меня аж перехватывает дыхание. Я поднимаю на него глаза:

— Может, мне теперь выйти замуж за Ивана? — мой голос звучит странно ровно, почти весело, но эта фальшь режет уши. Усмешка сама срывается с моих губ— Чтобы семья уж точно осталась в том же составе, что и была? Идеальная симметрия.

Альбина слабо, виновато улыбается.

— Ваня вряд ли будет готов так скоро на новые отношения, — шепчет она, не поднимая на меня глаз. — Но… я не против, если вы сойдетесь. Вы тоже заслуживаете счастья.

Смотрю на сестру, на эту женщину, которую знала всю свою свою сорокалетнюю жизнь, с которой делила все секреты, все радости и горести. И вдруг в голове всплывает давний разговор. Месяц назад за веселым ужином… Это была шутка, от которой я глупо и наивно отмахнулась.

Мне было тогда так легко и весело.

— Альбина… — мой голос тихий, но он заставляет ее встрепенуться. — Ты… ты совсем не шутила тогда? Месяц назад? Когда предложила… поменяться мужьями?

Она наконец поднимает на меня взгляд. В ее глазах — смесь вины, страха и какой-то упрямой решимости. Она отводит глаза в сторону и шепчет жуткие слова:

— Не зря же говорят, что в каждой шутке есть только доля шутки.