После развода. Мы не сберегли нашу любовь

49

— Жизнь их накажет, Демид, — тихо говорю я.

Он не смотрит на меня.

Он смотрит в сторону окна. Под кожей ходят желваки. Он осунулся на щеках, седая поросль щетины неопрятная и я замечаю в ней новые седые волоски.

Брови нахмурены, и весь он сам как-то похудел и заострился.

После моей выписки прошло несколько недель. Жизнь продолжается — дети ходят в школу, я хожу по врачам и на прогулки, дом пахнет едой и выпечкой.

Но я знаю, что Демид сейчас не находит себе места. Знаю, что его ломает. Ломает от ярости и желания выместить свою обреченную злость на Ване и Альбине.

Я же этого не хочу. Потому что это никому не принесет облегчения и радости.

Наша кухня залита холодным зимним солнцем. Пылинки танцуют в его лучах, падающих на стол из светлого дуба.

Я ставлю перед Демидом белую фарфоровую чашку, от которой поднимается легкий парок, и тонкий аромат мяты и ромашки смешивается с горьковатым запахом его одеколона.

— Вот, — говорю я тихо.

Какая ирония. Теперь моя очередь поить его успокоительным травяным чаем. Я вспоминаю тот день, когда разбила чайник, поранила палец, а он просил меня успокоиться.

Тогда его голос был полон холодного раздражения. Сейчас в нем — только пустота.

Я знаю, что Демид в своём гневе, разочаровании, ненависти к самому себе и отвращении к Альбине может натворить больших глупостей.

И сейчас я должна привести его в чувства. Я должна защитить его от поспешных поступков, от жестоких, необдуманных шагов. Ведь он отец моих детей.

Да, он больше мне не муж. Не любящий мужчина. Но он все ещё отец. И он все-таки ещё и близкий для меня человек. Я не хочу, чтобы он оказался за решёткой, если решит наказать Ивана с Альбиной.

— Карма их настигнет, — говорю я, садясь за кухонный стол напротив него и тянусь к изящной коричневой коробке с эклерами, которые он мне принёс.

Он все ещё помнит, что при беременности меня всегда тянуло на жирное и сладкое.

Пальцы слегка дрожат, когда я развязываю шелковистый золотистый бантик на коробке. Вновь смотрю на Демида.

— Я тебя уверяю. Наказание к ним придёт.

И тут Демид неожиданно поворачивает голову и смотрит на меня. И я не могу понять, что вижу в его глазах.

Злость. Беспокойство. Растерянность. Ревность. Обиду. беспомощность. Вот что смешалось в этом темном, почти черном взгляде. И нет ни одной хорошей светлой искры

— Если следовать этой логике, — тихо говорит он, и от его голоса, низкого и надтреснутого, у меня по коже бегут мурашки, — то тебя, выходит, тоже наказывали. Наказывали я, Альбина, Иван, твои родители. — Он делает паузу, недобро прищурившись. — Только вот за что?

Я аккуратно и медленно открываю белую коробку с приятным аппетитным хрустом.

Внутри, на гофрированной бумаге, лежат шесть идеальных эклеров с глянцевой шоколадной глазурью. Достаю один, симпатичный, небольшой, кладу на маленькое голубое блюдце перед собой. Поднимаю взгляд на Демида. И слабо улыбаюсь.

— Это было не наказание для меня.

Я пожимаю плечами.

— А… испытание. Да, — киваю. — Жизнь накинула мне испытание, но не наказание.

Демид горько усмехается, уголок его рта дергается.

— Испытание, — повторяет он, растягивая слово.

— Знаешь, в чем разница? — уточняю я.

Я вновь подхватываю эклер двумя пальцами, чувствую подушечками прохладу глазури и нежную мягкость заварного теста. Подношу его ко рту, замираю с этим аппетитным сладким угощением у губ. Сглатываю и тихо поясняю.

— Испытание… можно пройти, пережить и извлечь уроки. — Делаю паузу, чтобы до Демида дошли мои слова. — А наказание? Наказание не позволяет человеку идти дальше. Наказание ломает.

Я с аппетитом откусываю от эклера большой кусок. Во рту взрывается сладость — из-под тонкого теста выдавливается мягкий, воздушный сливочный крем, и я не могу сдержать тихое, почти животное мычание удовольствия.

На секунду мир сужается до этого вкуса — сладкого, жирного, утешительного. Пусть весь мир подождет.

— И чему же тебя все эти испытания научили? — угрюмо спрашивает Демид, не спуская с меня взгляда.

Его пальцы сжимают чашку так, что костяшки белеют.

Я проглатываю крем, чувствуя, как он тает на языке.

— Тому, что развод — это не конец света, — тихо поясняю я. — И что… — Вздыхаю, продолжая вглядываться в мрачные глаза бывшего мужа. — …что мужчина способен разлюбить. — Хмыкаю. — И это тоже не конец света.

Глаза Демида темнеют, я вижу, как под его кожей напрягаются скулы. Он на секунду крепко стискивает зубы, а после пытается расслабить лицо. И отводит взгляд. Смотрит в свою чашку. На поверхности чая отражается его искаженное, страдающее лицо.

— А ты сам разве не сделал выводы из всей этой истории? — спрашиваю я и откусываю второй кусок от эклера.

Делаю глоток ароматного травяного чая. Теплая жидкость согревает изнутри, но не может растопить лед в груди.

— Сделал, — кивает Демид.

Теперь он смотрит на солнечное пятно на полу.

— И какие же выводы ты сделал?

— Что я, дурак, — почти не слышно отвечает он и резко встаёт.

Стул с громким скрежетом отъезжает назад.

Он шагает к двери кухни. Его спина, прямая и напряженная, кажется мне сейчас таким хрупким, что может рассыпаться.

— Демид, — окликаю я.

Он останавливается у двери. Не оглядывается, но его рука крепко сжимает дверную ручку, будто это якорь, не дающий ему сорваться в шторм.

— Что?

— Пообещай мне, — говорю я тихо и спокойно, хотя сердце колотится часто=часто. — Пообещай мне, что ты сейчас вернёшься домой и не будешь ввязываться ни в какие глупости.

Я ставлю чашку с чаем обратно на стол с тихим, но четким стуком.

Наверное я хочу напомнить Демиду, что он все еще папа. Эту роль у него никто не забирал.

И в этот момент малыш внутри сердито и сильно пинается, будто вторя моим мыслям. Резкий толчок под самое сердце заставляет меня ахнуть.

— Ай!

Демид резко и испуганно оглядывается. Его лицо искажено внезапной паникой.

— Что? Что такое?

Смотрю на него, на этого чужого, израненного мужчину в дверном проеме.

— Ничего, — шепчу я. — Просто малыш толкается. Каждый раз так сильно пинается.