После развода. Мы не сберегли нашу любовь

30

— Зачем приходил Иван? Что произошло?

Вопрос Демида об Иване повисает в воздухе.

Сердце у меня замирает, а потом срывается в бешеную, сумасшедшую скачку. К горлу подкатывает горячий, соленый ком.

Вопрос Демида прозвучал слишком тихо, слишком буднично, и от этого стал только страшнее.

В ушах внезапно нарастает звон, заглушая привычный больничный шум — скрип колёс каталки в коридоре, приглушённые голоса из телевизора, мерный щелчок капельницы.

Ладони мгновенно вспотели, стало скользко и липко.

Я замираю на несколько секунд, сжимаю руку Сени так крепко, что она охает, и чувствую, как её пальцы отвечают мне дрожащим, испуганным сжатием.

Я сглатываю. Раз. Два. Воздух не лезет в легкие.

— Он зашёл… просто поболтать, — наконец выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, сипло, абсолютно неживым, чужим.

Я сама слышу эту фальшь.

Нет, нет, нет. Нельзя говорить ему правду. Не надо.

Зачем? Чтобы он помчался искалечить Ваню?

Ваня испугался и все осознал. Он же вызвал скорую. В нём ещё есть что-то человеческое. Я не стану натравливать на него Демида, разъярённого зверя.

Я просто хочу, чтобы Демил проглотил мою ложь и оставил меня в покое.

— Поболтать, — медленно, растягивая слово, повторяет Демид.

Его взгляд темнее до двух буравящих, раскаленных угольков. Он прищуривается, и я чувствую, как под этим взглядом медленно, предательски бледнею.

Кожа на лице и спине покрывается мурашками.

Он видит. Он всегда видел, когда я вру. Он читает меня как открытую книгу. Он поймёт. Поймёт, что было что-то ещё. Что-то страшное.

Сеня, почувствовав ледяное напряжение, исходящее от отца, осторожно высвобождает свою руку из моей. Она оглядывается на него, хмурится, закусывает губу.

— Я… я пойду найду туалет, — шепчет она, её голос дрожит. Она пытается улыбнуться мне, но получается жалкая, кривая гримаса. — И водички попью. И… поговорю с врачом.

— Деловая, — фыркает Людмила Ивановна, скрестив руки на груди. — О чём это мы с тобой буд говорить?

— Вы должны меня успокоить! — Сеня тяжело, многозначительно вздыхает, кидая на врача умоляющий взгляд, а на Абрамову — быстрый и заговорчещеский, полный намёка, что нас Демидом надо оставить наедине.

Абрамова, конечно же, всё понимает. Она резко подходит к койке Соловьёвой, хватает её за руку.

— Пойдём, покажем этой настырной наглой девочке, где тут туалет, — тянет она ошарашенную блондинку. — Проведём небольшую экскурсию по отделению.

— Но я… я не хочу… — пискнула Соловьёва, беспомощно упираясь.

— Хочешь-хочешь! — Абрамова уже практически волочёт её к двери. — Тебе витаминчиков нужно, а они в процедурной.

И через несколько секунд они вываливаются в коридор. Людмила Ивановна качает головой, но все же мягко приобнимает Сеню за плечи.

— Какая хитрая у тебя дочь, — бросает она мне с порога и уводит Сеню, приглушённо бормоча: — Ну, пойдём, я тебя тоже успокою. Расскажу, что с мамой всё будет хорошо.

Дверь с тихим щелчком закрывается.

И мы остаёмся одни.

Воздух в палате мгновенно становится слишком густым. Дышать невозможно.

Демид не двигается. Он стоит у моей койки, огромный, как гора, и его молчание — страшнее любого крика, гуще и опаснее.

Он смотрит на меня, не мигая. В его взгляде горит, тлеет что-то тёмное, горячее, первобытное. Что-то, чего я не видела в нём очень-очень давно, с тех самых пор, когда мы были молоды, бедны и безрассудно ревнивы.

Я растерянно приподнимаю брови, пытаясь понять эту метаморфозу. И вдруг — осеняет.

Это не просто гнев. Воздух в палате вибрирует, звенит от его ревности. Демид пышет ею, как раскалённая печь жаром, от него исходит почти физическое излучение, от которого сохнет во рту.

Это та самая ревность, дикая, первобытная, из нашей молодости.

Та самая, что заставляла его сжимать кулаки, когда я по дурости решила пококетничать с долговязым продавцом сухофруктов на рынке.

О нет. Нет. Он не может думать…

— И о чём же вы так… болтали, что ты оказалсь здесь? — его голос низкий, хриплый, каждый звук даётся ему с усилием, будто он сдирает слизистую с горла до крови.

И я понимаю. Понимаю всё. Моя ложь, моя попытка защитить всех, обернулась против меня.

Он не думает об изнасиловании. Он думает о другом. Он решил, что я… что мы с Ваней…

Он думает, что под словом поболтать я спрятала интрижку, сексуальную связь с Ваней.

Боже мой, какой же он дурак!

И какая я дура, что решила прикрыть Ваню своими честью и достоинством.

Возмущение, острое и жгучее, поднимается во мне волной. Я всхрапываю, резко открываю рот, чтобы крикнуть, чтобы назвать его идиотом, ослом, слепым, ревнивым дураком! Но слова застревают в горле комом бессильной ярости. Я не могу вымолвить ни звука, лишь смотрю на него распахнутыми, полными слёз глазами.

Я вижу, как кадык под тонкой, загорелой кожей его шеи нервно и зло дёргается. Вижу, как сжимаются его челюсти.

И тогда он наклоняется ко мне. Наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание — горячее и влажное.

— Ты трахалась с Ваней? — выдыхает он мне в самое лицо. Его шёпот — как удар обухом по голове. Звенящий, оглушающий. — Ты поэтому здесь оказалась? Так порезвилась, что чуть не убила моего ребёнка?