После развода. Мы не сберегли нашу любовь

51

Ладонь Демида на моём животе горячая, почти обжигающая, будто всё напряжение, вся боль, вся вина что копились в нём все эти недели, аккумулировались в его ладони.

Я чувствую, как по его руке пробегает мелкая, неконтролируемая дрожь. И затем следует новый, сильный толчок изнутри, такой уверенный и чёткий, будто наш малыш почувствовал близость отца и сейчас с ним здоровается.

Демид от этого приветствия весь вздрагивает. Он в удивлении смотрит на свою руку, будто в первый раз чувствует это чудо.

Будто он не был уже дважды отцом.

В его широко распахнутых глазах — нечто большее, чем изумление. Там — потрясение, прорывающееся сквозь толщу его отчаяния.

Я сама не знаю, почему решила подойти к нему, схватить его за горячую, сжатую в кулак руку и прижать её к себе. Это был порыв. Порыв на эмоциях, вспышка без всякой логики, будто невидимая сила подняла меня со стула и толкнула к бывшему мужу, стоявшему в дверном проёме и готовому опять сбежать.

— Привет, малыш, — хрипло и сдавленно выдыхает Демид, словно через приступ боли.

Новый толчок, сильнее предыдущего, отзывается внутри меня упругим ударом.

Я закусываю губу, чтобы не ойкнуть, чтобы не нарушить эту хрупкую, тонкую связь, что вдруг протянулась между отцом и ещё не рождённым сыном.

Мой ребёнок должен знать, что у него есть отец. Да, дурак. Да, самый настоящий идиот и грешник. Но всё же — отец.

Демид не убирает руку с моего живота. Вместо этого он медленно, словно во сне, опускается передо мной на колени и прижимается ухом к тому месту, где только что был точок.

Я чувствую его горячее дыхание сквозь тонкую ткань моего домашнего платья. Дышит он прерывисто и сдавленно.

Я закрываю глаза, отступая мысленно в сторонку.

Пусть они побудут вдвоём. Пусть пообщаются без моих вздохов, без моих слёз, без груза наших сломанных клятв.

— Привет, — снова хрипит он, и его голос, низкий и надтреснутый, проникает прямо внутрь.

И наш малыш отвечает. Уже не пинком, а мягким, перекатывающимся движением, будто утешая, будто говоря: «Слышу тебя, папа».

Мне кажется, я чувствую исходящий от малыша тёплый восторг, радость от голоса папы.

В полумраке коридора, залитом косыми лучами заходящего зимнего солнца, нас накрывает густая, звенящая тишина.

Демид замирает, весь внимание, весь — слух. Его плечи под моей ладонью напряжены. И вдруг он снова вздрагивает, но на этот раз не от толчка, а от того, что происходит внутри него самого.

— Прости… прости меня, малыш, — глухо, отчаянно всхлипывает он, прижимаясь лицом к моему животу. Его руки обвивают мои бёдра, цепко, будто он тонет. — Прости.

От его шёпота, полного такой бездонной муки, внутри у меня вибрирует сердце. Я закусываю губу так сильно, что она вот-вот лопнет ло крови. Я чувствую, как тонкая ткань моего платья медленно намокает от слёз Демида.

— Прости меня… Прости… Твой… Тебе так не повезло с отцом.

Новый толчок, слабый, но настойчивый, и в нём я читаю не протест, а утешение. Или мне так только хочется верить?

Я опускаю руку на его голову, на эти жёсткие, коротко стриженые волосы, в которых уже так много седины, которой не было ещё полгода назад. Пропускаю пряди сквозь пальцы. Он замирает под моим прикосновением.

По моей щеке тоже бегут слезы, горячие и горькие.

У нас всё могло быть иначе. Мы могли остаться в браке, могли друг друга и сейчас любить, смеясь над этими дикими пинками, вместе гадая, на кого он будет похож.

Но наши души отравлены. Отравлены моей сестрой, Альбиной.

Да, она не просто увела у меня мужа. Она методично, с наслаждением, уничтожила нашу семью. Уничтожила наши сердца, растоптала нашу любовь и похоронила нашу надежду под грудой лжи и зависти.

Но внутри меня снова взбрыкивает жизнь, и в груди, поверх всей тоски, вспыхивает маленькая, упрямая искорка нежности к тому, кто скоро родится. К этому новому человеку, который уже сейчас учит нас заново чувствовать.

Я провожу ладонью по голове Демида, и он поднимает на меня лицо. В его глазах, красных от слёз, больше нет ни злости, ни привычной стальной маски. В них — слёзы и отчаянное, всепоглощающее сожаление.

— Ты должна была меня прогнать, — сипит он.

Я торопливо смахиваю слёзы с щёк.

— Кому должна? — тихо спрашиваю я.

— Да я бы сам себя прогнал, — честно признаётся он, его голос срывается. — Но я… я этого не могу.

— Ты хочешь сказать, — слабо улыбаюсь я, и улыбка получается кривой и уставшей, — что если я тебя сейчас прогоню, то ты действительно уйдёшь?

Демид медленно качает головой и отводит взгляд.

Он отстраняется, затем садится, привалившись спиной к стене, и запрокидывает голову. Прикрывает глаза. Выглядит он совершенно разбитым.

— Нет, — тихо говорит он. — Я буду возвращаться.

Я смотрю на него, на этого могучего, сломленного мужчину, сидящего на полу в коридоре дома, который был нашим. В воздухе всё ещё витает сладкий запах эклеров из кухни, смешанный с горьковатым ароматом его одеколона.

— И какой же толк мне тратить нервы и силы на то, чтобы прогонять того, кто всё равно вернётся? — говорю я почти что про себя.

Я перешагиваю через его вытянутые ноги. Неторопливо, чувствуя тяжесть в каждом шаге, иду в гостиную, но останавливаюсь на пороге и оглядываюсь.

— Завтра привези мне не эклеры, — задумчиво говорю я, постукивая пальцем по подбородку. — Я уже ими наелась. Привези мне лучше баночку солёных каперсов. И дыню.

Делаю паузу, ловя его взгляд.

— Не знаю, где ты ее найдешь зимой, но это уже твои проблемы.

Теперь, сквозь пелену слёз и усталости, я вижу в его глазах что-то новое. Тёплую, робкую, но настоящую надежду.

Надежду, что всё как-нибудь утрясётся. Что мы сможем дожить до будущего. Что сможем проживать наши новые дни пусть и без прежней лёгкости, но хотя бы без ненависти.

С благодарностью за эти редкие, хрупкие моменты затишья.

Пусть Альбина и убила в нас ту любовь, что была, но я… я отказываюсь позволить ей убить в нас всё остальное.

Может, я наивная дура, но я отказываюсь от обид, от ревности, от злости. Эти чувства превратили мою сестру и мою подругу в чудовищ.

А я хочу жить. Хочу дышать полной грудью. Хочу любить этого малыша. Хочу радоваться его первой улыбке. Вот чего я хочу. И этого же я желаю и Демиду.

— Мина, — говорит он едва слышно, — Я никогда не заслуживал тебя.

— Знаю, — так же тихо отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы уйти, — я слишком хорошая. Поэтому Альбина и ненавидела меня.