После развода. Мы не сберегли нашу любовь

40

Дверь передо мной — стальная, гладкая. Я бью в нее кулаком. Внутри все тихо. Слишком тихо.

— Иван! — мой голос — низкий, хриплый рык. — Открывай! Я знаю, что ты тут!

Я приехал к его сыну. Я рассудил, что отец в первую очередь будет жить у сына в период кризиса.

Ответа нет. Только эхо моего собственного крика, отскакивающее от бетонных стен.

Я снова бью. Сильнее. Дверь даже вздрагивает.

В висках стучит кровь, такая густая и горячая, что кажется, вот-вот лопнут сосуды. Я отступаю на шаг, провожу ладонью по лицу. Кожа влажная, горит. В горле пересохло.

Не выдерживаю. Снова набрасываюсь на дверь, бью кулаком, уже не следя за силой.

— Выходи! Слышишь?!

И тут до меня доносится слабый, нарастающий гул. Лифт. Кто-то едет. Сюда.

Всё внутри сжимается. Я замираю как перед атакой, прислушиваюсь. Гудение становится громче, металлический скрежет и лязг кабины отдаются в лифтовой шахте прямо за стеной. Это он. Должно быть, он.

Но нет. Лифт едет выше.

Я снова поворачиваюсь к двери и начинаю барабанить по ней с новой силой, отчаянно, яростно, словно загнанный зверь, который видит единственный выход и бьется о преграду.

— Да иду я, иду! — недовольный, сонный голос доносится из-за двери.

Голос его сына. Гены.

Слышу, как с лязгом проворачивается ключ в замочной скважине. Щелчок. Дверь медленно, нехотя, начинает открываться внутрь.

Мое терпение лопается. Внутреннее напряжение, что копилось все эти часы — с момента когда я вышел из палаты Минервы — вырывается наружу. Я не думаю. Действую на чистом инстинкте. Я хватаюсь за край дверного полотна и резко, со всей силы, дергаю его на себя.

Дверь с грохотом распахивается.

Передо мной стоит Гена. Он невысокий, парень плотного телосложения, с мягким, округлым животом, заметным даже под мешковатыми пижамными штанами.

Видно, что спортом он не занимается никогда — плечи сутулые, тело рыхлое, дряблое. Типичный образ жизни затворника: компьютер, диван, еда. На его голове — мятое полотенце, с мокрых темных волос на лицо стекают капли воды. Он трет голову этим же полотенцем, а потом накидывает его на плечо, хмурясь на меня. Его лицо бледное, невыспавшееся.

— Где твой отец? — гаркаю я, переступаю порог и нагло вваливаюсь в квартиру, даже не снимая ботинок.

В прихожей темно, горит только одна тусклая лампочка у потолка.

Гена опасливо отступает на шаг, задевая плечом вешалку, забитую куртками. Он вытирает ладонью каплю с подбородка, смотрит на меня с настороженностью.

— Я не знаю, дядя Демид. Без понятия, где его носит. Он после развода с мамой вообще пропал со всех радаров.

Лжет. Чувствую, что лжет. Я делаю новый резкий шаг вперед, загоняя его в узкий угол прихожей, между стеной и шкафом. Он прижимается спиной к обоям, глаза округляются.

— Единственный сын, — шиплю я, наклоняясь к его лицу, так что чувствую запах его влажных волос — шампунь с ароматом ментола, — и не знает, где отец?

— Слушайте, дядя Демид… — Гена нервно сглатывает, его кадык прыгает. — Я не лезу во все ваши разборки! Они меня в принципе не касаются! Захотели вы быть с моей мамой — да ради Бога! Это не моя зона ответственности! Это вы, взрослые люди, сами разбирайте свои проблемы!

У меня темнеет в глазах. От этих слов, от его трусливого отстранения, от того, что я вижу в его чертах — уродливую, молодую копию Ивана. Того, кто мог… кто посмел…

Я не осознаю своего движения. Рука сама взлетает и сжимается на его шее. Пальцы впиваются в мягкую, влажную кожу. Я чувствую под пальцами пульсацию его крови, хрящи гортани. Сжимаю. Сильнее.

Он хрипит, глаза вылезают из орбит, полные дикого, животного ужаса.

— Звони своему папаше, — говорю я, и мой голос — ледяной и ровный, хотя внутри все горит. Делаю паузу, впиваясь в его перекошенное лицо. — Немедленно.

Гена дрожащей, непослушной рукой лезет в карман пижамных штанов. Достает телефон. Пальцы скользят по глянцевому экрану, он чуть не роняет смартфон.

Подносит к лицу. Палец тычет в экран, лихорадочно листая контакты. Касается. Прикладывает трубку к уху. Голос его — хриплый, прерывищий шепот.

— Звоню… звоню… отпустите…

Я медленно, палец за пальцем, разжимаю свою хватку. На его бледной шее остаются красные, багровые следы от моей ладони. Я отступаю. Воздух со свистом врывается в его легкие, он шумно, судорожно выдыхает, давится кашлем.

Почему я так взбешен?

— Пап? — хрипит он в трубку. — Пап, алло? Приезжай. Тут. Демид, дядя Демид ищет тебя…

Он слушает что-то секунду, потом опускает телефон, смотрит на меня с опаской, потирая ладонью шею.

— Сказал… что скоро будет. И попросил, чтобы вы, дядя Демид, успокоились.