После развода. Мы не сберегли нашу любовь

3

— Начнете грызню? — ехидно спрашивает старшая пятнадцатилетняя дочь Сеня, встряхивая растрепавшуюся темно-русую челку, и лопает жвачный пузырь с усмешкой. — Или… — хмыкает, — начнете заливать, что вы все также нас любите… и бла-бла-бла?

Ее глаза, ярко подведенные жирным темным карандашом, сверкают вызовом. Чавкает жвачкой, но ее худощавая фигура в мешковатом черном худи напряжена, как перед атакой

— Сеня, — Демид вздыхает, — все верно, я все еще твой отец…

— А вопросы будут, с кем мы хотим жить? — усмехается младший тринадцатилетний Игнат. — С мамой или папой?

— Или будете пинать нас по очереди друг к другу, как футбольные мячи? — Сеня щурится с угрозой. — В перерывах будете таскать к психологу?

— К психологу я не пойду, — Игнат кривится и морщит веснушчатый нос. — Не заставите. Вам надо. Вы и ходите, а нас оставьте в покое.

— Я понимаю, такая новость…

— Да нам пофиг! — рявкает Сеня на Демида, который медленно и терпеливо выдыхает через нос.

Я стою у окна у высокой этажерки, скрестив руки на груди. Демид оглядывается на меня и говорит:

— Может, ты что скажешь нашим детям.

А у меня глотку схватил спазм. Я сейчас не смогу ни слова сказать.

Мне больно за моих детей. Они не заслужили нашего развода. Не заслужили того, что в их жизни теперь папа будет лишь наполовину.

— Лишь бы не начала ныть, — фыркает Сеня и закатывает глаза в попытке сымитировать интонации моего голоса. У нее неплохо это выходит, — какой ты, папа, козел и как ты мог… И за что ты так с нами? Я тебя люблю, трамвай куплю…

— Прекрати паясничать! — резко и грубо обрывает ее Демид. — Не смей передразнивать маму! Она ни в чем перед тобой не виновата!

— Подумаешь, позволила трахаться со своей сестрой, — хмыкает с вызовом Сеня.

Тошнота нарастает.

Воздух трещит от ненависти и боли.

Я вижу, как Демид буквально белеет, скулы резко выпирают под кожей. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют, а после разжимаются, но напряжение в пальцах остается. Он делает шаг к Сене:

— Я тебя очень прошу, дочка, так не выражаться.

Его голос — тихий, но такой страшный, что Игнат инстинктивно прижимается к спинке дивана, глаза расширяются.

Сеня не отступает. Она вскидывает подбородок, ее подведенные глаза горят азартом и обидой одновременно. Она перешла черту, и теперь ей остается только держаться.

— А хочешь сказать, что не позволила? — она переводит злой взгляд на меня. — Что ты молчишь? Ты же видела, как они друг на друга смотрели и… — вскрикивает, — ни черта не делала, слепая дура!

Обвинение справедливое, но обидное. По рукам пробегает дрожь.

Игнат испуганно косится на сестру. Он еще не готов к тому, чтобы кидаться оскорблениями в сторону отца и меня.

— Прекрати винить мать! — Демид тоже повышает голос. — Меня вини! Это я требую от твоей матери развода! Я! Я ухожу!

— Чем тетя Альбина лучше чем мама? — Сеня подходит к отцу вплотную. — Они же ведь даже похожи.

— Дочка, ты лишь должна знать то, что я люблю тебя и Игната, — хрипит напряженно Демид. — Я ваш отец…

Тут я уже не могу спокойно стоять. У меня не выходит сглотнуть ком тошноты, и я торопливо выхожу из гостиной, прижав пальцы ко рту. Дышу тяжело.

— Минерва, — Демид выходит за мной. — Это важный разговор и он не окончен…

Я бегу в гостевую уборную у лестницы, спотыкаясь о ковер. Дверь захлопываю за спиной, поворачиваю ключ дрожащими пальцами.

Зеркало над раковиной. Мельком гляжу в него. Бледная тень с огромными глазами и впавшими щеками.

Припадаю к холодному краю унитаза, и все, что копилось часами — страх, стыд, бессильная ярость — вырывается наружу горькими спазмами. Слезы смешиваются со слюной и желчью. Тело трясет мелкой дрожью, как в лихорадке.

Снаружи, за дубовой слышу голоса, сдавленные, словно в вакууме.

— Вот будет прикол, — ехидно смеется Сеня, — если мама залетела от тебя, а ты… к тете Альбине навострил лыжи. Я с удовольствием над всем этим поржу.

Залетела?

Что за бред?

Мы с Демидом предохранялись в те редкие моменты нашей близости, когда я настойчиво лезла к нему исполнять супружеский долг.

Да, в последнее время инициатива всегда шла с моей стороны, а Демид всегда лез за резинками, когда ему не удавалось избежать близости.

Я, правда, слепая дура.

Я прижимаю ладони к ушам, но слова Сени пробиваются сквозь дубовую древесину и мои руки, острые и ядовитые:

— Это же, правда, смешно. Залететь от мужа, который любит твою сестру, и еще в сорокет.

— Замолчи! — гаркает Демид.

— Может, маме, просто плохо, — сдавленно отзывает Игнат. — Пап… А если… ты тогда останешься?

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, дрожь не отпускает. Прислоняюсь лбом к прохладной плитке стены. Забеременеть? Сейчас? Когда все рушится? Мысль абсурдная, чудовищная.

— Пап, ты куда? — спрашивает Игнат.

— В аптеку, — мрачно отвечает Демид. — За тестами на беременность.