После развода. Мы не сберегли нашу любовь

16

Я задумчиво смотрю в огромное панорамное окно кафе. За ним — детская площадка. Солнечные зайчики прыгают по яркому пластику горок и качелей. Двое малышей, мальчик и девочка, с визгом носятся по резиновому покрытию, их неразборчивые крики и смех доносятся до меня приглушенно.

Я пытаюсь нащупать внутри себя то самое чувство — трепетное, сладкое ожидание, которое распирало грудь, когда я ждала Сеню, а потом Игната.

Ту безоговорочную, животную любовь, которая возникала еще до их первого крика. Но внутри — лишь выжженная, холодная пустота. Как будто кто-то выскоблил меня изнутри большим железным совком.

Я делаю глоток лимонада. Он слишком сладкий и шипучий, иголки углекислоты больно колют язык и небо. Ледяная влага стекает по горлу, но не может прогнать внутренний жар стыда и обиды.

Напротив меня, подпирая кулачком пухлую щеку, сидит Алиса. Моя подруга. Ей, как и мне, сорок, но выглядит она моложе — пышные формы в ярко-синем трикотажном платье, короткое боб-каре цвета воронова крыла. И лицо куклы — большие, наивные голубые глаза, обрамленные густым частоколом нарощенных ресниц, и пухлые, ярко-алые губы, подведенные карандашом. Она смотрит на меня с сочувствием, которое сегодня кажется каким-то… приторным.

— Ну, дела, — наконец тянет она, покачивая головой. От ее сережек-кольцов поблескивают солнечные искры. — Я не ожидала от Альбины такого фокуса. Всё-таки сестра. Кровная. Хмыкает. — Хотя, кто бы говорил, у меня двоюродная брата в прошлом году с бизнесом кинула.

Я отрываю взгляд от резвящихся детей и печально смотрю на нее. Запах ее духов — сладковатый, с душком груши и карамели — вдруг начинает казаться липким.

— И знаешь, что я тут подумала, Минка? — она вздыхает, и ее огромные глаза наполняются неподдельным, как мне раньше казалось, участием. — Мужчина захотел уйти — скатертью дорога. И он за эти месяцы… — она многозначительно прищуривается, — и это будет в твоих интересах. Возможно, за эти девять месяцев полной свободы он отстанет от тебя, отвалится, как клещ. Зачем ты цепляешься за него? Это так… жалко. Дай ты ему этот развод, а то… ты будто хочешь его обратно подобрать.

— Ты, правда, так думаешь? Отвалится?

Алиса тут же кивает, ее каре колышется от энергичного движения.

Я вздыхаю. Кончиками пальцев вожу по запотевшему стакану, оставляя на стекле влажные дорожки. Холодок щиплет кожу.

— Может быть, ты права, — тихо выдавливаю я, чувствуя, как комок горькой слабости подкатывает к горлу.

В этот момент за окном, на парковке, резко и оглушительно взрывается сирена автомобильной сигнализации, которая заставляет меня вздрогнуть и чуть не расплескать лимонад.

Алиса резко вскакивает с места, с грохотом задевая ногой ножку стула.

— Ой! Это моя ласточка кричит! — восклицает она, хватая со стола связку ключей с брелоком-цветком. Она судорожно сжимает их в руке, встает на цыпочки и вытягивает шею, пытаясь разглядеть что-то на парковке. — Черт, неужели кто-то врезался в меня?! Или детишки разбили лобовуху?

Ее лицо искажается маской искренней паники. Она бросает на меня беглый, ничего не значащий взгляд.

— Сейчас, секундочку, разберусь!

И она бежит прочь от столика, ее каблуки быстро цокают по каменному полу. Я растерянно смотрю ей вслед, чувствуя себя брошенной и еще более одинокой посреди этого уютного, шумного кафе с запахом свежей выпечки и кофе.

Мой взгляд непроизвольно падает на стол. Рядом с чашкой капучино вибрирует и подпрыгивает телефон Алисы. Экран загорается, освещая крошки на столешнице.

Я не хочу смотреть. Я не собираюсь смотреть. Это неправильно.

Но взгляд сам цепляется за яркую подсветку. За имя над всплывающим сообщением.

И кровь во мне стынет.

На экране, кричаще-белым по синему фону, высвечивается имя: «Альбиночка».

А под ним — первая строка сообщения, которую я успеваю прочитать, прежде чем экран гаснет:

«Ты меня хотя бы держи в курсе, как там твой разговор с моей сестрой-дурочкой проходит?»