После развода. Мы не сберегли нашу любовь

43

Полусижу, полулежу на больничной койке. Две подушки смяты и подложены под поясницу, но тупая, ноющая боль все равно никуда не уходит, впивается в позвонки упрямой, назойливой тяжестью.

В палату входит полненькая медсестра с круглым, румяным, как булочка, лицом. Она молча, с профессиональной легкостью подходит к моей капельнице. — Как самочувствие? — ее голос низкий, грудной, и от него становится чуть спокойнее. — Терпимо, — выдыхаю я, следя, как ее пухлые, ловкие пальцы берутся за пластиковый зажим.

Она внимательно прокручивает колесико, проверяя капельницу, и смотрит на меня. Ее глаза, маленькие и добрые. Мило улыбаются. — Главное — покой и позитивный настрой. Желаю вам хорошего дня, — говорит она и, шурша крахмальным халатом, медленно выходит из палаты, оставляя за собой шлейф запаха антисептика и чего-то сладковатого, ванильного.

В окна бьет свет холодного морозного утра. Он слепит глаза, ложится на серый линолеум длинными, ромбовидными бликами. Я медленно рассасываю во рту последний, уже остывший кусочек яичного омлета. Я наслаждаюсь его сладковатой, почти нейтральной текстурой.

Странно. Раньше я ненавидела больничную еду. Она всегда ассоциировалась у меня с отчаянием, несвободой, с запахом болезней и лекарств. А сейчас… я жду эти подносы. С нетерпением.

И каждый раз прошу у санитарок добавки. Наверное, во всем виновата беременность. Этот маленький капризный человечек внутри диктует свои правила.

Отставляю пустую тарелку на прикроватную тумбочку. Тянусь к граненому стакану, наполненному крепким, очень сладким чаем. Обожаю этот чай. Он согревает изнутри, разливается по телу густым, почти осязаемым теплом.

На соседней койке расположились Абрамова и Соловьева. Они увлеченно гадают на картах Таро. Абрамова, вся сосредоточенная, с нахмуренным лбом, выступает в роли суровой и мрачной предсказательницы.

Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, выбиваются прядями, а широкие плечи напряжены.

— Посмотрим, — ее голос глухой, полный таинственности. Она достает из колоды карту, на которой изображено несколько желтых монет, и с щелчком кладет ее перед Соловьевой.

Та, вся хрупкая и бледная, испуганно шепчет: — А это что значит? — Это значит, — сурово заявляет Абрамова, — что тебя ждут деньги. Все у тебя будет хорошо с финансами. А вот эта карта… — Она тыкает ногтем в соседнюю карту с изображением десяти переполненных чаш. — Десятка Чаш. Означает, что ты будешь самой счастливой. Это счастье, моя дорогая, будет у тебя. Деньги и счастье.

— Ой! — восторженно охает Соловьева и прижимает тонкие ладони к лицу. Ее глаза округляются от неподдельной радости. Она продолжает говорить тихо, будто боится кого-то разбудить или спугнуть свою удачу. — Деньги мне точно не помешают. С двойней ведь…

— Раз я сказала, что ты будешь счастливой и богатой, — самодовольно хмыкает Абрамова и поправляет на груди свой цветастый, домашний халат, — так и будет. Я в пятом поколении самая настоящая ведьма.

Я не могу сдержаться и громко прыскаю со смеху, делая глоток теплого чая. Зря. Я сразу понимаю, что зря я напомнила этой суровой беременной тете о своем существовании.

Абрамова медленно, с преувеличенной угрозой, разворачивается в мою сторону. Ее брови, густые, как две гусеницы, ползут к переносице. — Ага, — хрипит она. — Смеешься? Щас я и тебе погадаю.

Она резким, широким движением сгребает карты с простыни и начинает энергично их тасовать, не сводя с меня прищуренного взгляда. Карты шуршат в ее крупных ладонях, шелест их кажется мне вдруг зловещим.

Я делаю еще один глоток чая, пытаясь скрыть внезапно накатившую нервозность. — Маш, серьезно, я не верю. Ни в карты, ни в гадания, ни в привороты.

— А вот зря ты не веришь в привороты, — тут же подхватывает Соловьева, грозя мне своим изящным пальчиком. — Твоя сестра явно приворожила твоего мужа.

Абрамова кивает, продолжая месить колоду. — Точно.

Я не успеваю ничего ответить, потому что Соловьева снова поворачивается ко мне, и на ее лице появляется хитрая, знающая улыбка. — И, кстати… ты сегодня всю ночь звала своего мужа. Во сне. Так жалобно: «Демид, Демид…»

— Неправда, — говорю я, и губы мои вдруг становятся ватными.

Я пытаюсь вспомнить, что мне снилось. В памяти — пустота, мутный туман. Но перед тем как заснуть, я думала о Демиде.

И боялась, что он мог попасть в неприятности из-за Вани. Сердце сжимается от внезапной, острой вины. Зря я ему не сказала правду. Он же может надумать всякой ерунды, сорваться, наломать дров…

Но с другой стороны… С другой стороны, это моя месть. Для мужчины нет ничего хуже — быть в неведении, быть запутанным, не понимать, что происходит.

В конце концов, он сам должен осознать, в какое жуткое болото затянул меня, себя и наших детей. Если он не совсем дурак, то вчерашний день должен был стать той отправной точкой, когда у него должны были открыться глаза на мою сестру.

Без моей помощи. Без лишней информации.

— Да, — настаивает Соловьева, перебивая мои мысли. — Ты вставала в туалет, а когда вернулась, чуть снова не обоссалась, когда ты назвала меня Демидом. И попросила посидеть рядом.

— Не было такого, — мрачно заявляю я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда.

— Было! И мне пришлось сесть рядом с тобой, подержать тебя за руку, — Соловьева пожимает плечами, изображая невинность. — И сказать, что я тебя очень люблю. Только после этого ты успокоилась и уснула.

— Я тебе не верю, — бормочу я и вновб делаю глоток чая, чтобы скрыть смятение.

А Абрамова тем временем с громким щелчком выкладывает на простыню три карты. Я вижу какого-то Короля в золотой короне, женщину с завязанными глазами и мечом в руках и… Старика с посохом, идущего по краю обрыва. Абрамова хмурится на карты, водит над ними пальцем, а затем переводит на меня тяжелый взгляд. — Правда к тебе идет, — буравит она меня глазами. — От женщины.

— Какая правда? — хмурюсь я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я не понимаю.

— Какая-то правда, которая может стать оружием, — она тычет пальцем в женщину с мечом. — А после… — Она указывает на Короля в большой желтой короне и подмигивает мне. — А это, моя дорогая, твой муженек. — Абрамова открывает рот и переходит на драматический шепот. — Какая-то женщина несет тебе правду для твоего Короля. Вот. — Она с шумом хлопает ладонью по собственному бедру. — Вот тебе мое сегодняшнее утреннее предсказание.

— И как мне это понимать? — недоуменно спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от тревожного предчувствия. — Может, я тоже хочу просто денег и счастья.

Абрамова фыркает, обиженно собирая карты в колоду. — Мое дело — тебе передать от высших сил послание. А дальше ты сама думай, что это значит.

Дверь в палату с тихим скрипом открывается, и на пороге появляется Людмила Ивановна Коршунова. Она прячет руки в карманы своего белого халата, оглядывает нас, деловито кивает. — Здравствуйте, девочки.

Ее взгляд останавливается на мне. Он становится чуть более внимательным, чуть более острым. — Минерва Алексеевна, там к тебе подруга пришла.

— Подруга? — тихо переспрашиваю я.

У меня нет подруг. Алиса? Но она давно переметнулась к Альбине.

Соловьева на соседней койке поддается к Абрамовой и, не скрывая любопытства, сипит ей прямо в ухо: — А вот и женщина с правдой пришла.