После развода. Мы не сберегли нашу любовь

5

Демид молча тянется к верхнему шкафчику. Шуршание пакетов с крупой, глухой стук крышек.

Он достает запасной заварочный чайник — простой стеклянный, с металлической крышкой и ручкой, легкий и неказистый после тяжелого фарфора.

Ставит его на стол рядом с проклятым пакетом с тестами на беременность. Звук стекла о столешницу — короткий, холодный тук.

А я стою. Прижала перебинтованный палец к груди. Кровь пробивается сквозь вату, на бинте алеет маленькое пятнышко. Оно пульсирует в такт сердцу, которое бьется где-то в горле, глухо и часто.

Взгляд застыл на пакете с тестами.

А в урне лежат белые осколки, как куски костей. Мой любимый чайник разбит. Как и я.

Двадцать лет назад я сделала свой первый тест на беременность.

Утро, солнце полосами на паркете нашей первой съемной квартирки. Дрожащие руки, розовая полоска-призрак.

Как билось сердце! Как воздух звенел от предвкушения!

“Демид! Демид! Смотри!”

Я помню его объятия, смех, поцелуи в макушку, в живот, еще невидимый.

«Если девочка, то Есения, а если мальчик то Игнат»

Восторг, разрывающий грудь. Любовь, густая, как мед. Счастье. Квинтэссенция солнечного молодого счастья.

Сейчас в груди — выжженная пустыня.

Голое отчаяние, холодное и соленое на губах.

Не хочу знать. Мысль ясная, паническая. Если узнаю сейчас, что ношу под сердцем ребенка того, кто меня разлюбили, мозг перегорит. Я потеряюсь. Время свернется, пространство расползется.

Я упаду в черную дыру и меня не станет. Я сойду с ума.

— Минерва, — голос Демида тихий и строгий. Он стоит у раковины, ополаскивает чайник от пыли. Не смотрит. Голова лишь чуть повернута в мою сторону. — Займись тестами. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Его «Пожалуйста» — его вежливое лезвие. Я сжимаю перебинтованный палец сильнее.

Боль пронзает, резкая, отрезвляющая.

Если я беременна, то все станет в миллион раз хуже. Сложнее. Невыносимее. Горше.

Демид отставляет заварник, и наливает из графина воду в электрический чайник.

Щелк. Загорается белая подсветка у дна чайника.

Демид поворачивается, опирается о столешницу одной рукой.

— Понимаю твое замешательство, — говорит он тихо. Глаза его пустые, усталые. — Поверь, я сам… невероятно растерян. Но знать надо. Беременна ты или нет.

— Я… я сейчас хочу умереть, Демид, — вырывается у меня.

Искренне. Глубинно. В этом — вся правда моей изуродованной души.

Он закрывает глаза. Тяжело, медленно вздыхает. Звук похож на стон.

— Пройдет время, — говорит он, глядя куда-то в пол. — Тебе… станет легче. Обязательно. Мы… все… как-нибудь поймем, как жить дальше. — Слова без веры. Пустые. — Но сейчас… нам нужно знать. Введена ли в наше уравнение… новая переменная.

Горькая, истерическая усмешка поднимается из самой глубины. Я хватаю пакет с тестами. Пластик хрустит в моей сжатой руке. Острые углы коробок впиваются в ладонь.

— Новую переменную? — шиплю я, глядя на него. — Вот как ты это называешь? Вероятного нашего ребенка? Переменная?

Он молчит. Отворачивается к шипящему чайнику.

Я разворачиваюсь и почти бегу из кухни. Кровь с пальца отпечаталась на бинте ярче. В ушах — звон. В носу — привкус желчи.

В дверном проеме гостиной — тень. Сеня.

Она прислонилась к косяку, руки в карманах мешковатого худи. На лице — та же мерзкая, знающая ухмылка. Она преграждает путь.

— Мама, а че расквасилась? — хмыкает… Она смотрит на пакет в моей руке, и ухмылка растягивается. — О, тесты! Ну, подумаешь. Сделаешь аборт — и никаких проблем, — Она пожимает плечами, театрально небрежно. — Папа со спокойной душой свалит к тете Альбине. И никаких обязательств. Ни перед тобой. Ни перед… — она кивает на пакет, — … этим малышом. Который сейчас вообще никому не нужен, — последние слова она проговаривает четко и громко.

«Аборт». «Никому не нужен». «Расквасилась». «Свалит к тете Альбине».

В глазах темнеет. По спине пробегает ледяная, яростная дрожь. Тело движется само. Рука заносится — резко, неудержимо, как пружина, сжатая до предела.

Хлоп!

Звук пощечины — сухой, громкий. Ладонь жжет, отдает в запястье.

Сеня вскрикивает — не плач, а визгливый звук удивления и боли. Отскакивает назад, вжимается в стену. Темно-русые пряди челки падают на подведенные глаза. Они теперь — огромные, круглые, полные чистой, дикой злобы. Нижняя челюсть выдвинута вперед, зубы оскалены. Она похожа на раненого звереныша, готового укусить.

— Ты обалдела?! — Она трясет головой, прижимая ладонь к щеке, где уже расцветает красное пятно. — Знаешь что?! А я буду жить с папой! Жить с такой истеричкой, как ты, я не буду! Слышишь? Не буду!

Ее голос срывается на крик. Она тычет пальцем в мой живот, точнее — в пакет с тестами на беременность.

— И не надейся! — кричит она, слюна брызжет. — Не надейся, что я буду нянчиться с твоим запоздалым кретином! Он никому не нужен! Ни тебе! Ни папе! Никому! Слышишь? НИ-КО-МУ!

— Марш к себе в комнату! — от баса Демида за спиной вздрагивает люстра над головой. — Немедленно!

Сеня отталкивается от стены и выбегает из гостиной.

Я слышу, как она мчится вверх по лестнице, громко топая по ступеням. Дверь ее комнаты хлопает с такой силой, что стены дрожат.

— Минерва, не тяни время, — с хриплой яростью просит Демид. — Я должен знать.