После развода. Мы не сберегли нашу любовь

28

Я выдыхаю, и время вокруг меня замедляется, становится тягучим.

Звуки палаты — шуршание простыней, хруст печенья, вздохи — уплывают куда-то в фон, превращаясь в глухой, ненужный шум.

Я вижу сейчас только Минерву. Чувствую только Минерву.

Она лежит на высокой белой койке, такая бледная, что почти сливается с подушкой. Ее лицо — восковое маска с синеватыми тенями под закрытыми глазами.

И этот круглый, аккуратный живот, возвышающийся под тонким больничным одеялом…На нем лежит ее рука — худая, бледная, с синяком от капельницы у запястья.

Я вижу прозрачную трубку капельницы, по которой в ее вену медленно, капля за каплей, уходит прозрачная жидкость.

Я делаю еще один вдох. И выдох.

И вместе с воздухом из меня выходит всё напряжение. Адреналин отступает волной, оставляя после себя всепоглощающую слабость. Мышцы становятся ватными, ноги подкашиваются. Кажется, если я пошевелю хотя бы пальцем, просто рухну на пол.

Мина цела. Ребенок цел. Остальные мысли я яростно гоню прочь. Не сейчас. не хочу копаться в том, почему я так испугался. Почему забыл дорогу от Альбины до больницы.

Я делаю шаг к койке. Скрип подошвы по линолеуму противный и громкий.

— Ты как, Мина? — мой собственный голос звучит чужим — тихим, хриплым, с надломом, которого я в себе не узнаю.

Она открывает глаза. Не до конца. Смотрит на меня из-под полуопущенных, слипшихся от слез ресниц.

В ее глазах — ни страха, ни ненависти. Пустота. Усталость. Она кладет вторую руку на живот, поверх первой, защищающим жестом, и пытается слабо улыбнуться. Получается жалкая, кривая гримаса, от которой сжимается все внутри.

— Все хорошо, Демид, — выдыхает она, и ее шепот едва долетает до меня. — Скорая приехала вовремя. Ты зря приехал.

Я делаю еще шаг вперед. Мое тело движется само, против моей воли, тянется к ней.

— Все хорошо, — повторяет Минерва, и ее взгляд становится чуть четче. Она смотрит прямо на меня. — Ты можешь идти. Не беспокойся.

От этих тихих, вежливых слов в моей груди вспыхивает гнев.

Могу идти? Она меня прогоняет?

Но мою руку вдруг сжимает холодная, цепкая ладонь.

Сеня. Дочь.

Она держит меня, будто чуя горячее возмущение, что снова поднимается из глубины, услышав тихие слова бывшей жены.

Я — отец этого ребенка! Я имею право здесь быть, если я так решу! Я не буду слушать ее тихие приказы — уйти, оставить, забыть!

Сеня сжимает мою ладонь крепче, ее ногти впиваются мне в кожу.

Сеня возвращает меня в реальность. Прогоняет гнев, напоминая, что мы в больнице. Что Мина пережила угрозы выкидыша.

— Пап, — тихо, отчаянно шепчет она мне в лицо, — дыши. Все хорошо.

Она отпускает мою руку и, не решаясь посмотреть на меня, делает два робких шага к койке. Она не садится, замирает в нерешительности и тогда Минерва протягивает к ней свою свободную, дрожащую руку.

— Доченька, — тихо говорит она, и в ее голосе пробивается что-то теплое, живое, сломленное. — Напугала я тебя…

И Сеня не выдерживает. Громкий, надрывный всхлип вырывается из ее груди. Она плюхается на край койки, сгибается пополам и падает на Минерву, обвивая ее шею руками, пряча лицо в ее плече.

— Мама, я так испугалась! — рыдает она, и ее тело сотрясают судорожные спазмы. — Я так испугалась! Ты была вся в крови!

Я стою и смотрю на них. На то, как тонкие пальцы Минервы медленно гладят темные, растрепанные волосы нашей дочери. Как она шепчет ей что-то на ухо, закрыв глаза. В груди нарастает непонятная, чудовищная тяжесть. Давящая. Удушающая.

— Это злит, когда тебя никто не слушает, — позади меня вздыхает врач в белом халате. — Я повторю еще раз: вашу жену сейчас лучше оставить в покое.

— Бывшую жену, — поправляет ее писклявый голосок с соседней койки.

Испуганная блондинка, Соловьева, кутается в одеяло, стараясь стать невидимой, когда я бросаю на нее мрачный взгляд. Она резко отворачивается к пузатой великанше с печеньем, ища защиты.

— У меня, кстати, сестра три раза разводилась со своим мужем и четыре раза выходила за него замуж, — невозмутимо, с громким хрустом откусывая печенье, говорит та. Она стряхивает крошки с своих колен и переводит на меня смешливый, изучающий взгляд. — Ты такой злой пупсик.

Я снова смотрю на Минерву. На Сеню, которая все еще рыдает у нее на груди. Я больше не могу этого видеть.

дышать тяжело.

— Я вообще не вижу проблем, — продолжает свой монолог Абрамова. — Развелись, поженились, опять развелись, опять поженились.

Хрум-хрум.

— Слушай, Абрамова, — вздыхает врач, — ты, может, со своим мужем разведешься уже, а?

— Да жалко мне его, — отвечает великанша, лениво зевая. — Он же от такого стресса копыта откинет, и останутся мои дети полусиротами. — Она кладет ладонь на свой огромный живот и улыбается, обнажая крупные, чуть желтоватые зубы. — А так я бы и развелась. Тоже развлечение.

Я хочу что-то сказать Минерве и дочери. Открываю рот. Но слова застревают в горле комом горечи и бессилия. Тяжесть в груди распирает меня, не давая дышать.

Я резко разворачиваюсь к врачу. Вижу бейджик с именем Коршунова Людмила Ивановна.

— Так, — бурчу я под нос, с трудом выталкивая из себя хоть какой-то звук. — Пойдемте, выйдем. Поговорим.

Я не дожидаюсь ответа, выхожу из палаты и громко хлопаю дверью. Не специально.

Просто пальцы не слушаются, и все напряжение, что накопилось все эти минуты, выплескивается в этом резком, оглушительном звуке.

Я остаюсь один в пустом, пропахшем хлоркой коридоре. Прислоняюсь затылком к холодной, гладкой стене. Закрываю глаза.

Из-за двери доносится голос Абрамовой:

— А мне понравился твой муж. Я вообще мрачных мужиков люблю. они такие захадошные, — смеется, — так и тянет эту захадку разгадать. Мужик-ребус, короче.

Я замираю, жду, что ответит Минерва. Но слышу лишь ее усталый, безразличный вздох.

И тогда дверь открывается, и ко мне выходит Людмила Ивановна. Ее лицо серьезное, усталое.

— Ну что, уважаемый, поговорим? — говорит она, и в ее голосе нет ни капли снисхождения. Только профессиональная холодность. — Только без криков. Мои пациентки отдыхают.