После развода. Мы не сберегли нашу любовь

33

Мои каблуки отбивают резкий, злой стук по кафелю больничного коридора. Такт задает мое собственное разъяренное сердце.

Вокруг снуют санитарки, везущие тележки с гремящими пустыми баками, медсестры с подносами, от которых несет чем-то тушеным, кислым и безнадежным.

Мимо пробегает уборщица, швыряя мокрую тряпку по полу, и запах хлорки бьет в нос, перебивая на секунду тошнотворную вонь еды.

Я иду, сжимая сумку так, что костяшки пальцев белеют.

Я должна себя успокоить. Даже если Иван, этот слабак, решит вдруг пойти на исповедь и выложит все Демиду, тому достанется лишь версия о спившемся друге, который накрутил его до невменяемости.

Я-то здесь при чем? Я все эти месяцы после моего развода с никак не общалась. И уж тем более с братом Алисы.

Да и к этому брату у Демида претензий быть не может — тот просто помог товарищу в трудную минуту. Был рядом, вел душевные разговоры. В этих беседах даже тени моей нет.

Схема была тонкой, хитрой, ювелирной. К ней не подкопаться. Мне нечего бояться. Нечего страшиться гнева Демида за то, что пострадал ребенок.

Мужики, особенно пьяные, несут такой бред, что потом и сами не помнят, к каким выводам пришли. Иван, если и заговорит, будет выглядеть жалким болваном, а не жертвой коварного заговора.

Но страх — липкий, холодный — сидит глубоко внутри, шевелит кишками. Вот она, дверь.

Палата № 307. Я резко останавливаюсь, прижимаю пальцы к вискам. Глубокий вдох. Выдох. Надо успокоиться. Сейчас главное — сыграть свою роль безупречно.

Я натягиваю на лицо улыбку. Чувствую, как мышцы щек и губ напрягаются, становятся чужими, деревянными. Это не то.

Расслабляю лицо, снова пытаюсь улыбнуться. Тренируюсь, будто актриса перед зеркалом. Я должна выглядеть для Минервы милой, белой и пушистой овечкой, сестрой, которая рвет на себе волосы от беспокойства.

Улыбаюсь шире. Уголки губ предательски подрагивают. Дрянной признак.

Я теряю контроль над лицом, а значит, и над эмоциями.

А когда теряешь контроль над эмоциями, начинаешь ошибаться. Сейчас ошибаться нельзя. Нужно быть… Спокойной. Уверенной. Милой.

У меня сейчас больше шансов переиграть мою сестру.

Она слаба, она напугана, а я — нет. Я сильна.

Я протягиваю руку к холодной металлической ручке, и в этот момент сзади раздается строгий, безжалостно-четкий голос:

— Вы тоже к Беловой?

Я оборачиваюсь. Передо мной женщина в белом халате, на груди — бейджик: «Людмила Ивановна Коршунова. Врач-терапевт».

Лицо у нее уставшее, испещренное морщинами, а глаза — острые, всевидящие.

Я мгновенно меняю маску напряжения на маску сладкой, беззаботной радости. Мой голос становится высоким, немного птичьим:

— Да, я к сестре! Примчалась, как только услышала про эту ужасную трагедию! — я прикладываю ладонь к груди, изображая волнение.

Людмила Ивановна щурится, ее взгляд скользит по моему нарядному пальто, по моим каблукам, которые так громко стучат в этом святилище скорби.

— Трагедии не случилось, — сухо парирует она. — Вашу сестру и вашего племянника спасли. Состояние стабильное.

— Ой, какая хорошая новость! — восторженно шепчу я и чувствую, как та самая дрожь в уголках губ пытается перерасти в гримасу отвращения.

Спасены. Оба. Черт.

— Я могу ее увидеть? — прошу я, делая глаза еще больше и беззащитнее.

Людмила Ивановна проходит мимо меня к двери, ее движение бесшумно, в отличие от моего топота.

— Для начала я уточню этот вопрос у самой Минервы Алексеевны. Возможно, она не готова к новым посетителям.

— Ой, спросите, пожалуйста! — я складываю руки в молитвенном жесте. — Я так хочу ее увидеть! Хочу сама убедиться, что с моей сестрой все в порядке. — Я тяжело вздыхаю, опускаю глаза. — Мы, конечно, сейчас в натянутых отношениях… но она же моя сестра. Я за нее волнуюсь. — Голос у меня предательски срывается, я всхлипываю. — Я хочу попросить у нее прощения.

— Прощение за то, что увела мужа? — Людмила Ивановна насмешливо хмыкает, и у меня внутри все закипает.

Руки сами сжимаются в кулаки. Так и подмывает толкнуть эту старую каргу, врезать ей, закричать.

Но вместо этого я скромно опускаю глазки, прячу руки за спину и тяжело вздыхаю.

— Да, в том числе и за это. Я, когда услышала… узнала, что ее увезли с кровотечением… все поняла. — Я поднимаю на нее слезливый взгляд. — Надо поговорить с сестрой. А то… — я громко всхлипываю, прижимаю ладони к лицу, закрываю глаза пальцами. Сквозь пальцы наблюдаю за ее реакцией. — А то вдруг этого разговора не случится… как бы я тогда жила?

— Какая-то актриса, — фыркает Людмила Ивановна и, не скрывая раздражения, открывает дверь в палату.

Она заходит внутрь, и дверь с тихим, но четким щелчком закрывается за ней.

Я замираю, прислушиваюсь. Прижимаю ухо к холодной поверхности двери.

Слышу усталый голос врача: — Там к тебе сестра заявилась. Не испортит обед?

Мимо проходит полная медсестра с пышной шапкой рыжих кудряшек. Она бросает на меня опасливый, высокомерный взгляд и проходит дальше, шаркая мягкими тапочками.

И тут до меня доходит тихий, слабый, но удивительно твердый голос Минервы: — Пусть заходит. Она вряд ли здесь со мной долго продержится. — Короткий, хриплый смешок. — Она ненавидит запах тушеной капусты, а я прям кайфую от капусточки-то. Такая нямка.

— Это все из-за беременности, — отвечает Людмила Ивановна. — Она правда противная на вкус.

— Добавку принесете? — спрашивает Минерва.

Мое сердце замирает, а потом снова начинает биться с новой силой.

Минерва там… кайфует. От мерзкой капусты. А я тут, в этом вонючем коридоре, трясусь от страха. Нет. Так не пойдет.

Я выпрямляюсь, снова натягиваю улыбку. Самую широкую, самую искреннюю на вид. Дверь открывается. Людмила Ивановна, не глядя на меня, бросает через плечо:

— Можно. Но ненадолго.

Я делаю шаг вперед, в смрад тушеной капусты.

— Но пальто снимите, уважаемая, — цыкает Людмила Ивановна. — В гардероб наведайтесь для начала.