После развода. Мы не сберегли нашу любовь

38

Я выскакиваю на крыльцо больницы, и холодный ветер бьет мне в лицо, обжигая горячую кожу.

Впереди — Сеня. Она уже внизу, ее ярко-желтая куртка — единственное пятно цвета в этом сером, промозглом мире ранней зимы.

Я не смотрю под ноги, спускаюсь по скользким ступеням в два шага и чуть не сношу с ног пожилую женщину в черной шубе.

Она едва удерживает равновесие.

— Куда смотришь, дурень?! Куда прешь?! — рявкает она, хриплым голосом, полным обиды и злости.

Она уже замахивается на меня своей тяжелой сумкой, лицо сморщено от ярости.

Я останавливаюсь как вкопанный. Поворачиваю к ней голову. Не вижу ничего, кроме бледного, искаженного гримасой гнева лица.

Должно быть, взгляд у меня сейчас такой, что женщина резко обрывает свою ругань. Она охает, широко раскрывает глаза и судорожно крестится. Спешно поднимается по ступеням.

— Господи, сам черт выскочил, — бормочет она и исчезает за стеклянными дверями больницы.

А Сеня бежит. К парковке. Ее кеды шлепают по обледенелому асфальту.

Адреналин снова бьет в виски, заглушая все, кроме необходимости догнать ее. Я настигаю ее за несколько шагов до машины. Хватаю за запястье. Резко. Грубо. Под пальцами с хрустом сминается рукав ее куртки.

— Ай!

Рывком разворачиваю ее к себе. Лицо перекошено, глаза полны слез и злости.

— А ты что, знаешь, где искать Ивана? — вырывается у меня.

Голос хриплый, низкий, не мой.

Сеня замолкает. Смотрит на меня исподлобья, крепко поджав губы. Потом медленно, прерывисто качает головой.

Она торопливо, с шуршащим звуком, застегивает молнию на куртке до самого конца, прячет подбородок в высокий воротник.

И в этот момент я вижу в ней не подростка, не упрямую пятнадцатилетнюю стервозину, которая грубит на уроках.

Я вижу свою маленькую дочку, которой было три года. Она так же поджимала губы и так же, молча, отрицательно качала головой на сложные вопросы, на которые не могла ответить.

— Почему ты вдруг решила пойти искать Ивана? — спрашиваю я строже, но внутри все обрывается от злости и страха, который вижу в ее глазах. — Объясни, пожалуйста.

Сеня молчит. Долго. Я чувствую на своей спине пристальный, настороженный взгляд. Оборачиваюсь. В нескольких шагах от нас стоит Альбина. Растрепанная и растерянная.

И я неожиданно, с резкой ясностью, мысленно недоумеваю: когда она успела так растрепать свои всегда идеальные волосы? В палате с ними все было в порядке.

А сейчас? Они красиво разлетаются по ветру, будто она сама провела по ним руками, чтобы казаться более трогательной, более беззащитной. Эта мысль — крамольная, подлая. Но она есть.

Я отгоняю ее прочь, с силой, будто отмахиваюсь от осы, и снова смотрю на Сеню. Она начинает нервно жевать губами ворот куртки. Давно она так не делала. Она же отучилась от этой вредной привычки.

Я мягко сжимаю ее плечи. Чувствую, как она вся напряглась, как дрожит мелкой дрожью.

— Сеня, скажи, пожалуйста, что случилось? — шепчу я, пытаясь говорить ласково, но сам слышу в своем голосе звенящие, вибрирующие нотки ярости.

Я сам на грани. И, вероятно, этим пугаю ее еще сильнее.

— Дядя Ваня… — наконец выдыхает она, и голос у нее сиплый, срывается на тихий, дрожащий шепот. — Обидел маму.

Она резко замолкает, отводит взгляд в сторону, на проезжающую мимо машину. Я чувствую, как все ее тело вздрагивает. Она шмыгает носом и крепко зажмуривается, будто пытаясь избавиться от какой-то жуткой, невыносимой картинки.

Я не понимаю до конца, что происходит с моей дочерью, но в моей собственной груди начинает расползаться липкий, холодный страх.

Что значит «обидел»? Что скрывается за этим словом?

Я боюсь услышать ответ. Боюсь, что он толкнет меня в пропасть такого гнева, который захлестнет с головой и не позволит даже вспомнить собственное имя.

Чтобы остаться в реальности, я рывком прижимаю Сеню к себе. Прижимаюсь щекой к ее мягким, шелковистым волосам, пахнущим ее обычными, детскими духами с ноткой клубники.

Крепко-крепко обнимаю. Медленно выдыхаю, и мне кажется, я чувствую, как в груди у дочери тихо, испуганно бьется сердце. Я — отец. Сейчас я должен успокоить ее. Вопрос с Иваном — это моя ответственность. Я сам должен во всем разобраться. Раз уж Мина молчит.

— Сеня, милая, мы сейчас заедем за Игнатом в школу, — медленно проговариваю я, прижимая вздрагивающую Сеню к себе крепче. — Потом вы останетесь дома с тетей Альбиной…

— Нет! — неожиданно громко заявляет Сеня.

Она резко отстраняется от меня. Ее глаза горят.

— Я хочу домой! Домой! — громко повторяет она, и в голосе — истеричная нота. — В наш старый дом! Наш дом! Отвези нас с Игнатом домой! И пусть там останемся только я и Игнат!

Она кричит это так, будто отчаянно борется за что-то последнее, самое дорогое.

— А ты езжай, ищи дядю Ваню. Я с Игнатом дома.

— Милая… — подает голос Альбина, подходя к нам бесшумной, легкой походкой. — Как же вас одних оставить в том доме, где…

— Отстань! — грубо отталкивает ее Сеня и снова кричит мне, уже рыдая: — Отвези меня с Игнатом домой! Домой, где… где мама…! Я хочу быть там! Я уже взрослая! Я смогу присмотреть за Игнатом!

— Сенечка… — снова начинает Альбина, и ее голос дрожит, но в нем слышится раздражение.

— Да отстань ты от нас! — рявкает на нее Сеня, прикрывая лицо ладонями. — Я сказала! Я хочу домой! И мне уже пятнадцать лет! Я в силах проследить за Игнатом! Мы будем дома!

Она смотрит прямо на меня, и слезы текут по ее щекам, оставляя блестящие дорожки.

— Мы будем дома… там, где всегда был наш дом… — ее голос срывается, становится тихим, надтреснутым. — А наш дом был всегда там, где жила мама.

Она срывается в громкие, надрывные рыдания, прикрывает лицо ладонями и, развернувшись, бежит к моей машине, дергает ручку заблокированной двери.

Альбина хочет взять меня за руку, ее пальцы с идеальным маникюром тянутся к моей ладони. Но я не позволяю. Сам не понимаю почему. Просто не желаю сейчас чувствовать ее прикосновение. Оно кажется чужим, лишним, обжигающим.

Я торопливо шагаю за дочерью. Через несколько шагов оглядываюсь на печальную, застывшую на месте Альбину. Ветер красиво треплет ее волосы, и от этого комок подкатывает к горлу — не от жалости, а от горького осознания какой-то страшной, театральной фальши.

— Я сделаю так, как просит Сеня, — тихо говорю я, — а ты мне помоги найти Ивана…

— Я не знаю, где он…

Лжет. Глядя в глаза со слезами на длинных ресницах, лжет.

Я поднимаю взгляд на второй этаж, и в третьем окне вижу Абрамову, которая опять держит в руках пачку печенья. Из-за ее плеча выглядывает любопытная Соловьева.

Неожиданно Абрамова откладывает печенье и открывает настежь окно. Высовывается на улицу и кричит:

— Мы за твоей женой присмотрим, красавчик!

— Абрамова! — слышу возмущенный голос Людмилы Ивановны. — Окно закрой!

— Она бывшая жена! — Альбина в ярости оглядывается и вскидывает лицо.

— Пошла в жопу! — взвизгивает Соловьева и резко захлопывает окно.

Я вижу, как Абрамова и Соловьева смеются. Они исчезают в глубине палаты, и я за Минерву спокоен.

Они присмотрят. И они не врут.