После развода. Мы не сберегли нашу любовь

15

Я расставляю перед мамой и папой пустые чашки — те самые, с синими васильками, из сервиза, подаренного на прошлый юбилей.

Фарфор тихо и мелодично постукивает о дерево.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Они пришли не просто так. Я это знаю. Чувствую кожей.

— Мина… — тихо, осторожно окликает мама.

Ее голос — тихий и виноватый. Я вздрагиваю, и рука сама предательски дёргается. Горячая струя кипятка из носика чайника переливается через край моей чашки, обжигая пальцы, и растекается по столу тёмной горячей лужицей.

— Ой!

Я торопливо, почти швыряю чайник на подставку. Хватаю бумажные салфетки из стакана на столе, комкаю их, давя на влажную древесину. Промокаю, втираю, чувствуя, как жар от разлитого чая проступает сквозь тонкую бумагу. Запах крепкой заварки, горький и терпкий, бьет в нос, смешиваясь с духами мамы — такими знакомыми, такими любимыми, а теперь удушающими и слишком сладкими

Поднимаю взгляд. Папа и мама сидят напротив, бледные. Папа сжимает свою чашку так, что костяшки пальцев белеют. Мама прижимает к губам дрожащие пальцы с идеальным розовым маникюром.

Тишина. Слышно, как за окном проезжает машина и где-то кричат дети.

Я не выдерживаю. Сдаюсь первой.

— Зачем вы пришли? — мой голос звучит тихо, хрипло, но прямо.

Они переглядываются. Быстро-быстро, как пойманные школьники. В их глазах — мука, вина, страх, но и какая-то непоколебимая, страшная решимость.

Мама слабо, натянуто улыбается. Ее улыбка — жалкая попытка сгладить углы.

— Миночка, ты же понимаешь… мы прежде всего родители. Мы — папа и мама. — Она делает паузу, глотает комок. — Мы не только твои родители. Мы и для Альбины… папа и мама.

У меня дёргается нижнее веко. Предательский тик, который всегда выдает моё напряжение. Я ничего не говорю. Просто смотрю на них, чувствуя, как лёд нарастает внутри, сковывая грудную клетку.

Я ждала этот разговор.

Подключается отец. Его голос глухой, без эмоций, будто зачитанный с листа.

— Утром звонила Альбина. Просила о встрече. Говорит, очень скучает. Что надо… всем нам как-то жить дальше.

— Мы согласны с ней, — перехватывает мама, её слова льются быстрее, словно она боится, что её перебьют. — Надо жить, Мина. Мы, родители, не можем просто взять и отказаться от одной из дочерей. Мы должны принять эту ситуацию. Какой бы сложной она ни была.

— К тому же, — папа отпивает глоток чая, будто вода может смыть горечь его слов, — наши внуки теперь живут с Альбиной. А мы по ним очень скучаем. Обрывать с ними общение мы не планируем. И не хотим.

Я могу ответить только одно. Тихо, почти шёпотом, отворачиваясь к окну, к тяжёлым складкам штор, за которыми — серый, безучастный мир.

— Вот как.

Сжимаю мокрые, размокшие салфетки в кулаке. Вода капает на колени, но мне всё равно.

— Я понимаю, тебе тяжело, — шепчет мама, и в её голосе прорывается настоящая боль. — Но всем нам надо это пережить. Игнорировать Альбину, делать вид, что её нет — мы ничего этим не решим. Мы любим и её, и тебя.

Отец тяжело вздыхает, и этот звук будто подводит черту.

— Поэтому мы и приехали. Сказать тебе с глазу на глаз. Что сегодня мы встречаемся с Альбиной. Возобновляем общение. И ты не должна нас винить, Мина. Она — тоже наш ребёнок.

Я смотрю на их лица — родные, любимые, такие знакомые до каждой морщинки. И вижу в них чужих людей.

— Да и на Сеню с Игнатом мы тогда сможем повлиять, — папа хмурится. — Они бунтуют, а мы сможет их вернуть тебе.

В душе вспыхивает слабая надежда, что мои родители смогут вразумить Сеню и Игната, что я все же мать. Что я… могу злиться, но это не отменяет моей любви к ним.

— Мы станем тем мостиком, который соединит твоих детей с тобой.