После развода. Мы не сберегли нашу любовь

44

Я прикусываю кончик языка, когда дверь в палату бесшумно приоткрывается, и вплывает Алиса. Воздух сразу же меняется, наполняясь терпким, дорогим ароматом ее духов — черный перец, кожи и что-то холодное, почти металлическое.

Одета она в черное, облегающее платье-футляр с высоким горлом, плотно обхватывающим ее хрупкую шею. На ногах — высокие лаковые ботфорты, подчеркивающие стройность ее ног.

Вся она — воплощение стиля, холодной соблазнительности и отточенной стервозности. Ее каре, черное, как смоль, идеально отчесано, и каждый волосок лежит послушно.

Абрамова, не отрываясь от своей колоды Таро, вскидывает густую бровь и тянет с нескрываемым любопытством: — Ля-я какая у тебя подруга.

Алиса лишь коротко, почти незаметно вздыхает на ее выпад. Она одаривает Абрамову недоброжелательным, скользящим взглядом, в котором читается легкое презрение ко всему этому больничному быту, ко всем нам. — Доброго утра, — бросает она без интонации, словно отчитываясь.

Затем ее карие глаза, холодные и блестящие находят меня. Она подходит к стулу, стоящему у стены, подхватывает его за спинку длинными пальцами с острым алым маникюром и ловко, без лишнего шума, ставит его у моей койки.

Я молчу. Просто терпеливо наблюдаю, сжимая под одеялом пальцы. Внутри — ни страха, ни гнева, пока лишь тяжелое, тягучее недоумение. У меня даже нет предположений, зачем ко мне заявилась Алиса. Мы не друзья. Мы — никто.

— Мы никуда не уйдем, — строго заявляет Соловьева, хмуря свои светлые бровки. Для убедительности она сердито скрещивает руки на груди и с вызовом вскидывает подбородок.

Алиса и ее одаривает пренебрежительным взглядом, будто рассматривает назойливое насекомое. Медленно, с королевской грацией, она опускается на стул, кладет на колени свою маленькую, лаковую сумочку-клатч. — Да, я не прошу никого никуда уходить, — ее голос ровный, безразличный. — Вы мне не мешаете.

Абрамова и Соловьева возмущенно переглядываются, но, подавленные ее холодной уверенностью, замолкают. Абрамова с шуршащим звуком начинает вновь медленно тасовать карты в своих больших, работящих руках, не сводя с Алисы подозрительного взгляда.

Та же, в свою очередь, кончиками пальцев поправляет и без того идеальное каре. Ее губы, подведенные помадой того же оттенка, что и лак на ногтях, расплываются в улыбке, лишенной тепла. — Выглядишь ты так себе, Минерва.

— Зачем пришла? — тихо спрашиваю я.

Голос мой сиплый. Я допиваю остатки холодного, сладковатого чая со дна стакана, крепко сжимаю его в ладонях.

Дикое, яростное желание поднимается во мне — запустить этот стакан ей в лоб, в это ее самодовольное, красивое лицо.

Прогнать ее криками. Но я знаю — Алиса не из тех, кто приходит просто позлорадствовать. У нее всегда есть цель.

— С подарком, — тихо отвечает она, и я ненавижу эту ее манеру тянуть слова, растягивать их, как резину.

— С каким подарком? — чувствую, как в моей груди злость становится ярче, горячее.

Алиса понимает по моему взгляду, что я злюсь. Ее взгляд скользит по стакану, который я стискиваю напряженными, побелевшими пальцами, и ее губы кривятся в короткой, торжествующей ухмылке.

А после она неторопливо, словно замедляя время, лезет в свою лакированную сумочку. Раздается тихий, щелкающий звук открывающегося замочка. Она открывает сумку, и ее рука с алыми когтями ныряет внутрь.

Затем она достает оттуда смартфон. Простой, темный, выключенный. И кладет его на край моей койки, рядом с моим бедром, Она не спускает с меня взгляда.

— Вот мой подарок, — произносит она, и каждое слово падает, как камень в колодец моего сознания. — Я записывала почти каждый разговор с твоей сестрой. Особенно — последние месяцы.

— Вот стерва, — охает Соловьева, прижимая тонкие пальцы к губам. И тут же, с восхищением, добавляет, — И какая молодец.

Даже Абрамова замирает с картой в руке.

— Неожиданно, — выдавливаю я. Горло сжато. — С чего такая щедрость?

Алиса пожимает узкими плечами. Ее лицо снова становится серьезным, почти суровым. — Это не щедрость, моя дорогая. Это — месть. — Она выдерживает зловещую, натянутую паузу, давая мне прочувствовать вес этого слова. — И месть не только для твоей сестры, которая всегда считала себя выше всех, умнее и красивее. Но и… — она смотрит прямо на меня, и в ее глазах вспыхивает та самая старая, незаживающая обида, — но и для тебя, моя дорогая, любимая подруга.

Она горько усмехается, а я прищуриваюсь, пытаясь осмыслить. Месть. И для меня.

Алиса кивает, словно читая мои мысли. — Мы с тобой очень, очень давно дружим. И каждый раз. Каждый, мать твою, раз, ты вставала на сторону своей подлой, хитрой сестры. Даже в юности, когда она увела у меня Бориса. Ты все равно встала на ее сторону и сказала, чтобы я «не принимала близко к сердцу» ситуацию. Помнишь? А потом эта сволочь кинула Бориса буквально через пару недель. И ни с чем оставила и меня, и его.

Она говорит, и за каждой ее фразой встают призраки прошлого. Ссоры, мои оправдания Альбине, глаза Алисы, полкие недоумения и боли. Сколько раз она пыталась достучаться до меня? Сколько раз я отмахивалась, считая ее слишком драматичной, слишком подозрительной?

— И сколько таких было ситуаций? — продолжает она, ее голос дрожит от сдерживаемых лет. — Сколько раз я пыталась достучаться до тебя и сказать, что рядом с тобой очень подлый и хитрый человек? Сколько раз ты отмахивалась от меня, защищала ее, верила ей, а не мне? Ну что же, — Алиса снова расплывается в той же безрадостной улыбке, — все пришло к своему логичному завершению.

Я молчу. Молчу, потому что сейчас мне нечего возразить. Потому что каждая ее слово — это правда, горькая и неудобная.

Я и правда всегда вставала на сторону Альбины. Я была ослеплена ее чарами, ее умением казаться невинной жертвой.

Я видела в ней добрую, ранимую девочку, которую нужно защищать от жестокого мира. И да, Алиса не раз пыталась мне открыть глаза. Сколько раз мы из-за этого ссорились?

Сколько раз я просила ее «не фантазировать» насчет моей сестры? Сколько раз я говорила ей, что Альбина не желает никому зла? О, Боже… О, как же горько, как же мучительно я ошибалась.

Я отвожу взгляд.

— И… что мне делать с этим архивом записей? — спрашиваю я, и голос мой срывается на шепот.

Алиса отводит взгляд в сторону окна, ее профиль кажется высеченным из льда. — Я не знаю. Можешь скинуть своему бывшему мужу. Можешь дать послушать эти аудиозаписи своим родителям. Можешь… — она снова смотрит на меня, и в ее взгляде — вызов, — можешь опять спрятать голову в песок. Просто все это уничтожить. Твой выбор. Как всегда. Я просто… — она тяжело вздыхает, — я просто однажды дала себе обещание, что ты обязательно узнаешь, кто рядом с тобой. Кого ты раз за разом выбирала. И я исполняю это обещание. Себе.

Все. У меня сдавливает горло так, что невозможно дышать. Все эти годы. Вся наша дружба. Вся ее боль и обида — и все ради этого?

Ради того, чтобы показать, доказать мне, какая у меня сестра? Чтобы торжествовать в момент моего полного поражения и унижения?

Алиса грациозно поднимается со стула, поправляет свое черное платье. Она снова улыбается во весь рот, но в ее глазах пустота. — Ну, я, как и предполагала. Пока тебя лично, по-настоящему не шарахнет, ты ничего и не поймешь. Но ты, я не постесняюсь этой дурацкой фразы, сама виновата. Я даже насчет Демида тебя предупреждала, Мина. Теперб наслаждайся.

Она разворачивается и, не прощаясь, так же бесшумно выходит из палаты, оставив после себя лишь шлейф дорогого парфюма и холодный, тяжелый камень у меня на душе.

— Офигеть, — Абрамова медленно моргает. — Какая страшная женщина. Какая выдержка. Как у крокодила.