После развода. Мы не сберегли нашу любовь

52

Напротив меня — Ирина Константиновна, мать Демида. Она поправляет очки в тонкой золотой оправе на своем аристократичном длинном носу и складывает ухоженные руки с безупречным маникюром на столешнице.

Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользит по мне. Рядом с ней сидит Андрей Аркадьевич. Молчаливый и невозмутимый, как скала, и медленно поглаживает свою густую, седую бороду. В его глазах я читаю лишь глубокую усталость.

Наверное, он не хотел ко мне в гости ехать. Жена заставила.

— Мы не лезли в ваши отношения, — начинает Ирина Константиновна, и ее голос, четкий и поставленный. — Мы ничего не говорили Демиду и не лезли к нему, когда он решил взять тебя замуж. Никогда не лезли, пока вы были женаты, потому что мы считали, что вы — два взрослых человека, которые способны справиться с любыми проблемами в семье.

Она тяжело вздыхает, не спуская с меня своего тяжелого взгляда. От него по коже бегут мурашки.

— При вашем разводе мы тоже не стали принимать ничью сторону. Потому что для нас развод — это дело серьёзное, и лишние оханья, вздохи со стороны родственников просто бы подлили масло в огонь.

— Да, — медленно кивает Андрей Аркадьевич. Его низкий, хриплый голос заполняет кухню. — Мы решили не мешать вам жить свою жизнь и совершать свои ошибки. Пусть мы и против разводов, но ваша жизнь — ваши ошибки.

Родители Демида всегда были этими своеобразными странными людьми.

Они не осыпали нас любовью, но и не чинили препон.

Их вежливая, холодная отстраненность была порой даже комфортнее, чем навязчивая опека. Они не учили меня жить, не капали Демиду на мозги, какая я плохая невестка. Они просто наблюдали. Со стороны.

Даже когда я лежала в больнице они не приехали. Лишь короткий, деловой звонок от Ирины Константиновны: «Все в порядке? Хорошо». И все.

А теперь они здесь. Сидят на моей кухне, в моем доме, который когда-то был нашим с Демидом, и смотрят на меня так, будто я сложная шахматная задача, которую им необходимо решить.

И я совершенно не понимаю, чего они от меня хотят.

— Сейчас, — говорит Ирина Константиновна, и ее пальцы смыкаются в замок на столешнице, — сейчас мы, надо сказать, в большой растерянности. Если раньше мы более-менее понимали, в каком направлении вы с Демидом идёте, то теперь… совершенно ничего не понятно.

— В каком смысле? — тихо уточняю я.

Малыш пинается под сердце, словно протестует против этой беседы.

— В таком, — низко и хрипло отвечает Андрей Аркадьевич. Он смотрит на меня в упор, и в его усталых глазах я впервые вижу искру чего-то, похожего на беспокойство. — Что наш сын сейчас… непонятно кто. Он вроде бы и разведённый мужик, но в тоже время постоянно рядом с тобой.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Кладу ладони на живот, пытаясь успокоить и себя, и рассерженного малыша внутри..

— Ну, во-первых, я не заставляю вашего сына быть рядом. Это его личная инициатива. А во-вторых, я сейчас в том положении, когда мне действительно нужна помощь и забота.

— Какие все же у вас отношения, Мина? — строго, как на допросе, спрашивает Ирина Константиновна. Ее пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. Я чувствую исходящее от нее напряжение.

— Вы опять решили сойтись? — мрачно и грозно вторит ей Андрей Аркадьевич.

Я перевожу взгляд с бывшей свекрови на бывшего свёкра и тяжело вздыхаю.

— Ничего мы не решили, — говорю я, глядя прямо в холодные глаза Ирины Константиновны. — Но Демид все же отец моих детей. И сейчас, по моему мнению, он обязан быть рядом. Обязан мне помогать, обязан обо мне заботиться, обязан рядом быть. Или вы с этим не согласны?

Мама Демида молчит несколько секунд, ее взгляд заставляет меня внутренне съежиться.

— Я согласна, что мой сын должен быть сейчас с тобой, — наконец произносит она тихо. Но затем делает небольшую, многозначительную паузу. — Но… я волнуюсь. И ничего не понимаю. Не понимаю, чего от вас ждать.

Она отводит взгляд в сторону, к окну, за которым медленно смеркается.

— Когда вы женились, я знала, что вы проживёте вместе долгие годы. Когда разводились по решению моего сына, я знала, что вы разойдётесь, а он, вероятно, опять женится. — Она коротко, беззвучно хмыкает. — Я ошибалась. Понимаешь, Мина, нас немного беспокоит вся эта неопределённость.

Как я могу объяснить им, что я сама ничего не знаю и ничего не понимаю? Что каждый мой день — это шаг вслепую, что я не знаю, что будет завтра, какой поворот ждет нас за углом. Моя жизнь — это сплошное «возможно» и «посмотрим».

Я знаю только одно… что Демид сейчас должен обо мне заботиться. И он заботится.

Он возит меня по врачам. Он шустрит по дому, он закупает и привозит продукты, он следит за детьми и за их успеваемостью в школе.

Он даже приезжает, чтобы вечером приготовить нам ужин. А после, убедившись, что мы сытые, отдохнувшие, довольные, уезжает к себе на съёмную квартиру.

И вчера он признался, что все это делает не для того, чтобы я его простила и вернула домой.

Прощение это не цель, прощение для него — путь.

Он хочет, чтобы моя жизнь на поздних сроках беременности стала легче и проще. Чтобы я больше улыбалась.

И что он готов годами так жить. Годами приезжать и готовить ужины. Годами мотаться по каждой моей глупой просьбе ко мне и к детям. Годами заботиться, защищать, любить, пусть и без статуса мужа.

Роль мужа он не вытянул.

Может быть, однажды я позволю ему быть не просто отцом наших детей и близким человеком, но не в этом его цель. Я должна ему поверить, он должен себе поверить.

— Мы знаем, что я скоро рожу, — тихо говорю я и пытаюсь улыбнуться сквозь накатывающую тоску. — Для меня этого достаточно.

— И что? — Андрей Аркадьевич нарушает молчание. — Демид будет приходящим папой?

Я перевожу на него спокойный, почти отрешенный взгляд.

— Если я так решу, то, значит, будет приходящим папой. — Я улыбаюсь чуть шире. — Надо сказать, что в роли приходящего папы он куда лучше, чем некоторые постоянные папы.

И тут из глубины дома, из прихожей, раздается громкий, уверенный голос Демида.

— Мина, это я! Не пугайся, я привёз продуктов на неделю. Потом заеду за детьми, мы с ними договорились, что вечером после школы пойдём в кино. Ты не хочешь с нами?

Его шаги, быстрые и твердые, приближаются по коридору. Через мгновение Демид появляется в дверном проеме, загруженный белыми пакетами. Он останавливается, увидев родителей, и его широкое, привыкшее командовать лицо мгновенно хмурится.

— Зачем вы тут? — его вопрос звучит не как приветствие, а как требование.

Он проходит мимо них ставит пакеты на стол с глухим стуком. Затем шагает к раковине, включает воду.

Он тщательно, с мылом, моет руки, вытирает их насухо полотенцем, висящим на крючке.

Возвращается к пакетам.

Он засовывает руку в один из пакетов и достает оттуда банку маринованных огурчиков.

Ловким, привычным жестом он открывает крышку с тихим хлопком, достает один, хрустящий и покрытый укропом, огурчик и протягивает его мне.

О, да. Я последние три часа только и мечтала об этой кисло-соленой прохладе. Я жадно, почти по-звериному, выхватываю огурчик из его пальцев и, не сдерживаясь, с громким хрустом откусываю почти половину.

С мычанием удовольствия я закрываю глаза, чувствуя, как слюнки наполняют рот, а резкий, пряный вкус разносится по нёбу. Это маленькое, простое счастье заставляет меня улыбнуться.

— Милый, мы просто волнуемся, — тихо говорит Ирина Константиновна, глядя на сына, который и сам уже жует второй огурчик, стоя посреди кухни, как ее полноправный хозяин.

Демид закидывает в рот последний кусочек, закрывает банку и смотрит на мать. Его взгляд смягчается.

— Не надо за меня беспокоиться. У меня все хорошо.

— Но, милый… — шепчет она, и в ее голосе впервые слышится не холодность, а материнская тревога.

Демид наклоняется к ней, улыбается сдержанной, но теплой улыбкой. Он берет ее изящную руку в свою, крупную и сильную.

— Мама, я повторяю, у меня все хорошо. Я сейчас вновь учусь жить эту жизнь. — Он касается тыльной стороной пальцев ее морщинистой щеки. — И Мина помогает мне в этом.

— Сынок, — вздыхает Андрей Аркадьевич, вставая. — Мы просто не можем понять. Вы сейчас вместе или нет?

Демид выпрямляется. Его взгляд встречается с моим через всю кухню. В его глазах — ни тени сомнения, ни прежней ярости, ни отчаяния. Только тихая, непоколебимая уверенность и та самая надежда, которая вспыхнула в тот день, когда с ним поздоровался наш малыш.

— Вместе, — уверенно говорит он. — Иначе, чем прежде. Но вместе.

Верно. Вместе. Но совсем иначе.

— Что ты там еще принес? — облизываю пальцы и лезу в пакеты, как маленькая любопытная девочка. — Горчички купил?