После развода. Мы не сберегли нашу любовь

19

Жду.

Сижу в её кресле, мягком и уютном из плюшевой обивки, и стараюсь дышать ровно.

Кабинет Альбины — небольшой, светлый, даже в этот пасмурный день. Окно выходит на южную сторону, в тихие жилые дворы, засыпанные жёлтыми кленовыми листьями.

Стены покрашены в приятный, умиротворяющий цвет «пыльная роза». Повсюду керамические горшки с фиалками и традесканцией на подоконнике, мягкий плед, брошенный на второе кресло.

Всё очень женственное, милое, продуманное до мелочей. Уютное гнёздышко.

Альбина всегда умела создавать вокруг себя вот такой уют, который располагал к тому, чтобы расслабиться, довериться, потерять бдительность.

И сейчас до меня доходит с ледяной ясностью: это относится не только к интерьеру её кабинета, её квартиры или магазина.

Это была её жизненная стратегия. И отношения с людьми она строила по такому же принципу. Они всегда были милые, тёплые, обволакивающие коммуникации, и человек рядом с Альбиной расслабляется, теряет подозрительность, тонет в всепоглощающем доверии и слепой привязанности.

Тихий щелчок ручки, скрип дерева. Дверь открывается.

Входит Альбина. И моё сердце останавливается, а потом сжимается в комок такой лютой, адской ревности, что в глазах темнеет.

На ней — серая футболка Демида. Максимально простая, без каких-либо принтов, из мягкого, немногого поношенного хлопка. На её хрупкой фигуре она сидит мешковато, спускаясь с одного плеча, обнажая ключицу. Смотрится это… трогательно. Очаровательно. По-домашнему.

А я-то знаю, какие эти футболки на ощупь. Знаю их запах. Раньше я сама носила их дома по вечерам.

Они всегда были мягкими и всегда-всегда пахли его терпким, древесным парфюмом с лёгкими нотами кардамона.

Я помню те моменты: подхватываю двумя пальцами воротник, подношу к носу, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Этот запах был синонимом дома, безопасности, любви.

А теперь в его футболке — она. Моя сестра. Это больно, и она это знает.

Альбина слабо улыбается, делая шаг вперёд. — Еле уговорила Демида нас оставить. Сидит в машине, как на иголках, букой насупился. Она проходит ко второму креслу, что стоит у стены, и опускается в него рядом со мной. Придвигается близко-близко. Её колени почти касаются моих. Она заглядывает мне в лицо, и её улыбка становится дрожащей. — Я так рада, что ты решила прийти и поговорить. Правда-правда. Она хмурится, и её голос срывается на шёпот, на грани дрожи. — Ведь я по тебе очень сильно скучала, сестрёнка.

Что-то жалкое и разбитое во мне на мгновение верит этому тону, этим влажным, искренним глазам. Но я вспоминаю, что она увела у меня любимого мужа.

Я закрываю глаза, чувствуя, как пальцы сами сжимают подлокотники кресла до хруста в суставах. Дышу. Выдыхаю. — Аля, я тебя очень прошу… будь хотя бы сейчас со мной честной. Открываю глаза и смотрю на неё прямо. В лицо. Без дрожи, без слёз. Пусто. — Демида сейчас рядом нет. Тебе не надо перед ним играть милую и хорошую женщину. Можешь говорить как есть.

Альбина округляет глаза. Её брови ползут вверх, изображая наивное недоумение. Она качает головой, и с её губ срывается тихий, укоряющий шёпот: — Как ты можешь так говорить? Я ведь правду говорю. Я по тебе соскучилась. Я тебя люблю. Она накрывает свою ладонь моей. Её пальцы — холодные, тонкие, с идеальным французским маникюром. А мои — ледяные, одеревеневшие.

Я не отвожу взгляда. Не моргаю. — Мне не нужна милая, лживая Альбина. Мне сейчас нужна женщина, которая всё же заинтересована в том, чтобы Демид остался рядом с ней. И чтобы Демид полностью принадлежал ей.

Вижу, как по её лицу пробегает тень. Как вздрагивает нижняя губа. Как взгляд, ещё секунду назад полный «искренней» тоски, становится твёрже, холоднее, прищуренным. Она медленно, очень медленно убирает свою руку с моей. Распрямляет плечи. Её поза меняется — из жертвенной и скорбной она становится собранной, почти царственной. Она клонит голову набок, и в уголке её губ играет едва заметная усмешка. — Хорошо, — тихо говорит она. Её голос теперь без дрожи. Чёткий, ровный, стальной. — Хочешь честности? Пожалуйста. Я очень заинтересована в том, чтобы твой муж стал моим. Полностью. Без остатка.

Слабая, кривая улыбка сама появляется на моих губах. Горькая. — Вот это уже другое дело.