После развода. Мы не сберегли нашу любовь

36

Сеня садится на край моей койки.

Пружины под ней слабо поскрипывают. Ставит стаканчик на тумбочку, кладет булочку рядом. Потом неуклюже, будто боится задеть меня или капельницу, придвигается ближе.

Ее джинсы шуршат о больничную простыню. Ее бедро касается моего через тонкое одеяло. Тепло.

И она вновь она берет стакан, делает глоток компота. Я вижу, как двигаются мышцы ее горла. Потом отламывает кусок булочки, отправляет в рот и медленно жует, не сводя с Альбины глаз.

Медленно жует, крошки падают на серое больничное одеяло, и она смахивает их ладонью на пол.

В ее взгляде — не детская уже серьезность, смешанная с немым вопросом.

Альбина стоит посреди палаты, развернувшись к окну.

Она развернута к нам профилем, изящно, почти по-театральному прикрывает лицо ладонями.

Плечи ее вздрагивают. Свет из окна падает на ее идеальную стрижку, золотит пепельные пряди, лепит из ее фигуры невероятно трагичный и одновременно романтичный образ. Картину бы такую написать — «Красивая женщина плачет в больничной палате».

Получилось бы пронзительно. Многие бы пустили слезу, глядя на эту картину..

— Тётя Аля, — голос Сени тихий и немного мрачный. Она сглатывает пережеванную булочку. — А почему мама попала в больницу?

Альбина вздрагивает, как будто ее вернули из мира высокого искусства в суровую реальность. Она торопливо, изящным движением вытирает слезы с щек. Голос ее дрожит, но в этой дрожи — явная нота расчета.

— Я не думаю, что тебе стоит об этом знать, Сенечка.

Я хмыкаю про себя, тянусь к булочке, которую держит моя дочка. Кончиками пальцев отламываю маленький кусочек, отправляю в рот.

Мякиш свежий, чуть сладковатый. Сеня косится на меня, сканирует мое лицо. Я чувствую ее взгляд на своей коже — теплый, изучающий. Она видит мое спокойствие, почти умиротворение. И понимает — если кому и доверять в этой комнате, так тому, кто молчит и не мечется.

И я сама ловлю себя на этой мысли. Вот так, без криков, без истерик, стоило вести себя с самого начала нашего с Демидом развода.

Но чтобы дойти до этого состояния, мне понадобились месяцы, истерики, крики, бессонные ночи, лужа крови и угроза потерять ребенка.

Ирония судьбы. Теперь, когда я здесь, на этой койке, мой развод с Демидом не вызывает во мне ничего, кроме усталой пустоты.

Ни злости, ни боли. Я смотрю на это со стороны, как на чужую историю. И это дает мне странную, холодную ясность. Я чувствую, что стою на пороге множества открытий — о нашем браке, о нашей семье, о нас самих. И понимаю, что стенать и плакать — контрпродуктивно.

Именно в этом молчаливом наблюдении — моя сила, а Альбина в своей панике явно переигрывает.

Она всегда умело играла на чужих чувствах и эмоциях, а когда их нет, то она теряется. Как играть музыку, если нет струн?

— Тётя Аля, — голос Сени становится тверже. — Я хочу знать. Ты же сама начала этот разговор. Почему мог случится выкидыш?

Я молча жую свой кусочек булочки и не вмешиваюсь. Мне интересно. Интересно, как далеко зайдет моя сестра. Попытается ли она очернить меня в глазах моей же дочери? Сейчас я узнаю, есть ли у Альбины хоть капля совести. И если ее нет… значит, для меня больше нет сестры.

— Твоя мама… — Альбина прижимает дрожащую ладонь к груди, смотрит на Сеню с наигранным, но мастерски поданным осуждением. Сеня замирает с кусочком булочки у рта. — …была наедине с дядей Ваней, — Альбина криво усмехается. — Ты же должна понимать…

Она быстро зыркает на меня, ища в моих глазах реакцию — гнев, опровержение. Но я продолжаю молчать. Я просто наблюдаю за ее стремительным падением на дно.

Она снова смотрит на Сеню, и я уже физически ощущаю, как в ней закипает ярость от моего спокойствия. Она не выдерживает этого молчаливого испытания.

Альбина скалится. Да, именно скалится, ее красивое лицо искажается на мгновение гримасой чистого зла.

— Да, твоя мама и дядя Ваня были одни. И, вероятно, у них случилось то, от чего рождаются дети! — Альбина начинает нервно, истерично посмеиваться. — Вот почему твоя мама здесь! Это было опасно! Да, она ни о ком не подумала! Поэтому я боюсь… я боюсь за твоего маленького братика в животике у твоей мамы!

Сеня задумчиво хмурится. Делает глоток компота, потом еще раз откусывает булочку. Ее движения медленные, обдуманные. Она протягивает мне стакан с остатками компота. Я беру его, делаю глоток. Кисло-сладкая влага освежает пересохшее горло.

Альбина явно ждет от Сени истерики, обвинений в мой адрес.

Но Сеня всего лишь кусает губу, почесывает щеку и озадаченно заявляет:

— Но дядя Ваня никогда не нравился маме. Никогда, — повторяет она, как будто проверяя саму себя на прочность этой мысли. — Это не мамин типаж…

Она отводит взгляд от побледневшей Альбины, смотрит на мой живот. Я чувствую, как в дочери растет напряжение.

Затем ее взгляд бегают по моему лицу, по одеялу, по капельнице. И вдруг в них вспыхивает не просто страх, а настоящий темный ужас. Она медленно, очень медленно вновь переводит взгляд на мое лицо. Ее губы дрожат.

— Мама… — шепчет она. — Мама, дядя Ваня тебя… изнасиловал?

Тишина в палате становится абсолютной, густой, давящей. Даже капельница, кажется, перестала щелкать. Я вижу, как у Альбины расширяются зрачки от шока. А я просто лежу, глядя в испуганные глаза своей дочери.

— Что за глупости?! — истерично взвизгивает Альбина.