После развода. Мы не сберегли нашу любовь

6

Сжимаю в пальцах пластиковый стаканчик с моей мочой. Запах, резкий и с остринкой.

Пятнадцать белых тест-полосок лежат на крышке корзины для белья.

Я беру первый тест. Рука не слушается, пальцы скользят по гладкому пластику. Опускаю. Жду. Три секунды. Целая вечность вечность.

Вынимаю. Капля желтой жидкости падает на белый кафель — плюх. Кладу тест бортик раковний. Идеально ровно. Надо, чтобы было ровно. Чтобы хоть что-то в этом аду было под контролем.

Вторая тест-полоска. Третья. Четвертая. Механические движения. Вдох — сквозь ком в горле.

Выдох — дрожащий, прерывистый.

Каждый новый тест — это нож, воткнутый глубже в мою изодранную в клочьяю душу. Молю. Прошу.

Пусть ничего не будет.

Пусть это будет обычная тошнота от стресса, от горя, от предательства, от этого кошмара…

Пусть я не буду беременной. Умоляю.

​​Пятнадцатая полоска ложится в конец безупречного ряда. Я смотрю на них и не шевелюсь.

Я с грохотом опускаю крышку унитаза. Звук гулкий. Сажусь. Холодный пластик леденит кожу сквозь тонкую ткань брюк.

Опираюсь локтями о колени. Лицо прячу в ладони. Они ледяные, влажные от пота страха. Делаю медленный, глубокий вдох. Воздух обжигает легкие. Выдох — сдавленный стон, рвущийся из самой глубины.

— Молю… — шепчу в ладони, и звук прилипает к коже. — Прошу… Пусть кончится этот ужас… Я не хочу… — Слова превращаются в бессвязный шепот, молитву отчаявшейся души перед казнью. — Не хочу… Так не должно быть…

Тишина в ванной оглушает. Только мое неровное дыхание и гул в ушах. Я вслушиваюсь в пустоту за дверью. И вдруг — шаги. Не тяжелая поступь Демида, не дерзкий топот Сени. Мягкие, неуверенные шаги. Игнат.

Они замирают прямо у двери. Я отрываю лицо от ладоней. Кожа сухая, слезы так и не потекли — внутри все выжжено дотла.

Я в напряжении смотрю на дверь и медленно сглатываю. Слышу — тяжелый, глубокий выдох. Словно копит силы.

Тук-тук. Легкий стук костяшками пальцев.

— Мам? — Голос Игната, обычно такой звонкий, теперь тихий, сдавленный, пробирающий до мурашек. — Мам, ты там?

Я запускаю пальцы в волосы у висков, сжимаю их в кулаки до хруста суставов. Тяну волосы. Сильнее. Боль растекается по коже головы горячими волнами, приглушая внутренний вой.

Это хоть что-то реальное. Это сдерживает панику, грозящую вырваться истерическим воплем и слезами.

Я должна быть сильной.

— Чего тебе, сынок? — Мой голос звучит хрипло, чужим, но удивительно спокойным.

Как будто кто-то другой говорит из глубины этого ледяного колодца отчаяния.

За дверью — молчание. Тягучее, гнетущее. Я вижу его в воображении — прижавшимся лбом к дереву, сжавшим кулаки. Слышу его прерывистое дыхание.

— Мам… — шепот, полный детской, наивной надежды, которая режет острее ножа. — Если… если ты там… беременна… — он запинается, слово дается ему с трудом, — то папа же… То вы с папой не разведетесь? Он останется? С нами? Верно? Он… он ведь не уйдет, если будет малыш?

Мой взгляд непроизвольно скользит к ряду белых полосок на кафеле. Они все еще белые. Пока. Но вопрос Игната — это новый удар. По самому больному. По последней, самой глупой и потаенной надежде, которую я сама в себе пыталась задавить. А вдруг?.. Вдруг ребенок…

Я закрываю глаза. Крепко-крепко. Но за веками — не темнота, а лицо Демида. Холодное. Стальное. Говорящее о "переменной в уравнении".

Его слова о любви к Альбине. Потом я вижу саму Альбину. Я натягиваю волосы еще сильнее, до слез в глазах.

— Нет, сынок, — тихо говорю я, открывая глаза и глядя прямо на дверь, будто он может меня видеть. Голос ровный, мертвый. — Я так не думаю. Папа… Папа с нами не останется. Ни при каких обстоятельствах. Он любит тетю Альбину. Он хочет быть счастлив…

Тишина за дверью сгущается. Становится плотной, злой, обжигающей. Чувствую, как Игнат замер, как в нем клокочет что-то темное, детское, не знающее выхода.

— Нет! — Его шепот срывается на рычание, низкое, звериное, от которого по спине бегут мурашки. — Нет, мама! Сделай так! Сделай так, чтобы он остался! — Голос взлетает, становится пронзительным, истеричным. — Я не хочу! Я не хочу, чтобы папа уходил! Я не хочу, чтобы вы разводились! Не хочу-у-у!

БАМ!

Он бьет ногой в дверь. Грохот оглушает, эхом раскатывается по маленькой ванной, сотрясает стены. Я вздрагиваю всем телом, сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание. Слышу его сдавленные всхлипы, яростное шарканье ног по полу, еще один удар, слабее — тык.

Затем — быстрые, удаляющиеся шаги. Затихают в коридоре.

Я сижу, пригвожденная к холодной крышке унитаза. Ладони снова на лице. Дышу. Просто дышу, через силу. В перебинтованном пальцу пульсирует боль, напоминая о разбитом чайнике. О разбитой жизни. О моей слабости и никчемности.

Медленно, как будто двигаюсь сквозь густую смолу, я поднимаюсь на ноги и опускаю глаза. Мой взгляд падает на аккуратный рядок на кафеле. На пятнадцать белых полосок, которые сейчас вынесут мне приговор.

И первая… Самая первая в ряду… На ее контрольной зоне, еще едва заметно, но уже неоспоримо, проступает тонкая-тонкая розовая полосочка.

Я все же всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту и приваливаюсь к кафельной стене, а после сползаю по ледяной стене вниз на пол.

— Минерва? — раздается натянутый голос моего мужа Демида.

Я сажусь обратно на унитаз, не в силах стоять на ногах.