После развода. Мы не сберегли нашу любовь

29

Я держу ладонь Сени. Её пальцы холодные, влажные, и я чувствую, как мелко дрожит её рука в моей. Она сидит на краешке койки, сгорбившись, и продолжает всхлипывать. Её тёмно-русые волны волос растрепались.

— Ну, хватит уже разводить тут сырость, — вздыхает Абрамова у окна, отрываясь от созерцания серого больничного двора. — А то я сама сейчас как зареву, а я, предупреждаю, реву очень громко и некрасиво. Я женщина чувствительная. — Она оборачивается к нам, и я вижу, как её собственные глаза на влажняются. Она смахивает непослушную слезу тыльной стороной руки и фыркает. — С трудом сдерживаюсь, честное слово.

С соседней койки Соловьёва, вся хрупкая и бледная, как фарфоровая куколка, подаётся вперёд. Её тонкие пальцы с аккуратным розовым маникюром сжимают край её простынки.

— Ну, с мамой же всё хорошо, — говорит она тихо, с милой, ободряющей улыбкой. — Мама жива, ребёночек жив, всё хорошо. Ну, вытри слёзки.

Она протягивает Сене упаковку бумажных салфеток, тонких и шуршащих. Сеня дрожащей рукой выдёргивает одну, скомкивает её, промакивает распухшие, подведённые чёрным глаза и громко сморкается.

— Я такие ужасы говорила про этого ребёночка, — сипит она в салфетку, и её голос снова срывается на надрыв. Она накрывает лицо руками, её плечи снова начинают трястись. — Я не хотела, чтобы было всё вот так… чтобы ты…

— Ну всё, — грозно заявляет Абрамова. — Я больше не могу. — И из её добрых, уставших глаз действительно начинают катиться крупные, тяжёлые слёзы. Она торопливо вытирает их краем грубого полотенца, которым пять минут назад вытирала подоконник от разлитого апельсинового сока.

В воздухе пахнет кислым цитрусом.

— Тогда я сейчас тоже зареву! — пищит Соловьёва и прижимает тонкие длинные пальцы с аккуратным маникюром к нижним векам, поднимая взгляд к потолку в безуспешной попытке сдержать водопад.

Я аккуратно, медленно, чтобы не потревожить живот, приподнимаюсь выше и подкладываю под поясницу прохладную больничную подушку. Больше действия, чем комфорта. Беру руку Сени снова, сжимаю её сильнее.

— Всё хорошо, — говорю я тихо, и мой голос звучит хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Люди часто говорят всякую ерунду, когда злятся. Я же тоже… наговорила всякого…

В этот момент дверь в палату с лёгким скрипом приоткрывается. И в проёме возникает демид.

Мрачный, как туча перед грозой. За его спиной маячит недовольное лицо Коршуновой, скрестившей руки на груди и вставшей на стражу моего покоя.

Абрамова тут же вытирает глаза, резким движением закидывает свой густой длинный хвост на грудь и распрямляет плечи. Игриво поднимает брови, явно пытаясь поймать его взгляд. Но Демид не обращает на неё никакого внимания.

Его карие глаза только прикованы ко мне. Он делает несколько тяжёлых шагов к моей койке, его дорогие туфли глухо стучат по линолеуму.

Коршунова, как тень, следует за ним и останавливается у двери, её взгляд буравит его спину.

Демид замирает у изголовья, его высокая фигура отбрасывает на меня тень. От него пахнет осенним холодом, дорогим сандаловым одеколоном и чем-то горьким — стрессом, потом, адреналином.

Он всматривается в моё лицо, и я вижу, как напряжены мышцы его челюсти, как плотно сжаты губы.

— Надо тебя перевести в другую палату, — говорит он тихо, но в его тихом голосе слышны привычные, стальные нотки приказа.

Я моргаю, стараясь осознать смысл его слов сквозь туман усталости и боли.

— Это ещё почему? — спрашиваю я так же тихо, но в моём голосе — одно чистое, неподдельное недоумение.

— Тебе нужны более комфортные условия. Одиночная палата. Где будет тихо и спокойно.

— А че это? — возмущённо фыркает Абрамова, как злая лошадь.

Она отходит от окна и встает у изножья моей кровати:

— А чем это мы не угодили?

Демид продолжает игнорировать её, будто её просто не существует. Его взгляд не отрывается от меня.

— Потом я договорюсь, чтобы тебя перевезли в нормальную клинику. В ту, где ты наблюдаешься. Думаю, за сутки подготовят перевод. А пока — одиночная палата.

— Ля, какие мы на понтах, — тянет Абрамова, с вызовом глядя на него. — Куда ж нам, простым смертным, до вас…

— Я останусь тут, — тихо, но чётко говорю я, не отводя взгляда от его злого, бледного лица. — Меня тут всё устраивает. Я не хочу даже в одиночную палату.

— Минерва, — медленно, растягивая слова, проговаривает Демид.

И я снова вижу в его глазах тот самый необъяснимый, нелогичный гнев, который я никак не могу расшифровать. Он злится? На меня? За что? За то, что я чуть не потеряла нашего незапланированного, нежеланного им ребёнка? Или за то, что я посмела ослушаться?

Он злится, что у него нет больше власти надо мной? Что его слова, его приказы, его пожелания — для меня теперь пустой звук?

Какая власть, если я больше не его жена? Какая власть, когда он любит мою сестру?

Это бесит его. Это видно по каждому напряжённому мускулу его тела. Я имею полное право послать в пешее эротическое, а ему будет нечего сказать в ответ.

— Мне не нравится эта больница, — говорит он, чётко проговаривая каждый слог. Его голос низкий. — Мне не нравится эта палата.

Абрамова подбоченивается, выпирая свой огромный живот вперед:

— Ну, тебе не нравится, — с вызовом говорит она, — ты тут и не лежишь.

Я замечаю, как Сеня, всё ещё всхлипывая, закусывает губу, чтобы сдержать улыбку, и отворачивается от отца.

Меня тоже пронзает острый, почти истерический смешок. Эта суровая, прямая женщина в розовой сорочке — моя настоящая защитница.

— А мне тут всё нравится, — говорю я, и на моих губах появляется слабая, но уверенная улыбка. Я смотрю прямо на Демида. — И я останусь тут. Я даже уже подруг нашла.

Соловьёва удивлённо косится на меня, потом робко улыбается. Абрамова широко, победоносно кивает.

— Да! — заявляет она громко. — Мы тут все уже подружились! И никуда мы твою жену не отпустим. Так и знай.

Демид замирает. Он сжимает переносицу пальцами, делает медленный, глубокий вдох и такой же выдох. Я вижу, как он из последних сил пытается справиться с приступом бешенства.

Он убирает руку от лица, и его взгляд снова мрачно буравит меня. Он старается говорить тихо и спокойно, но сквозь эту натянутую мягкость, прорывается сталь.

— Ладно. Допустим, ты здесь остаёшься. — Он делает паузу, и воздух искрит от напряжения, — Но ты мне ответишь на вопрос. Зачем приходил Иван? Что произошло?