После развода. Мы не сберегли нашу любовь

Эпилог

Прошел год с того дня, как я родила Ромку. И в этот год Демид всегда был рядом. Он был Тем Самым Идеальным Отцом, о котором женщины пишут в романах и которых снимают в романтических фильмах.

Я даже шутила иногда, что Демид в браке со мной не был таким папой, как сейчас.

В нем было столько заботы, столько участия и столько любви к нашим детям и ко мне, что, казалось, будто развод вскрыл в нем все запасы нежности, копившиеся в его роду поколениями.

Он пеленал Ромку быстрее меня и мог часами качать его на руках, что-то тихо напевая.

Для Ромки, Игната и Сени он стал настоящим центром вселенной.

И весь этот год я внимательно наблюдала за ним, следила, ждала, что он сдастся, что он психанет и скажет, что ему надоело быть в подвешенном состоянии и что он больше не желает быть «папой-соседом».

Но он продолжал и продолжал удивлять меня. Своим упорством в заботе. И даже Сеня, моя строптивая, никому не верящая Сеня, однажды сказала, развалившись на диване с учебником по анатомии: «Знаешь, мам, а папа после развода стал намного лучше. Настоящим».

И, наверное, я бы оставила его в роли соседа-отца еще на несколько лет, но однажды на кухне, когда он готовил пюре из морковки и цветной капусты для нашего сына, неожиданно наши руки соприкоснулись.

Мы оба потянулись за одним и тем же полотенцем и коснулись друг друга мизинцами. Между нами пробежала крошечная, жгучая искра. Я посмотрела на его профиль, освещенный утренним солнцем, на капельку пота на виске, и не выдержала.

Я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, в колючую от щетины, а после, прижавшись лбом к его плечу, шепотом попросила: «Пригласи меня на свидание. Немедленно».

И он хрипло пригласил. И у него сильно дрожали руки.

Потом прошел еще один год. И этот год был годом свиданий, прогулок и путешествий. Мы вновь узнавали друг друга, привыкали друг к другу и позволяли себе друг друга касаться и друг друга любить.

Но я все еще не допускала мысли оставить Демида ночевать в своем доме.

И вот только к концу этого года поцелуев и долгих разговоров при свечах я попросила Демида остаться.

Это произошло в обычный вечер вторника. Он прочитал сказку Ромке, усыпил его, потом полежал с Сеней, поговорил с ней о школе, о друзьях, о ее успеваемости, которая из-за первой влюбленности начала было скатываться.

Потом заглянул к Игнату, поиграл с ним в приставку. И к одиннадцати, как всегда, спустился на первый этаж и зашагал к входной двери. Я остановила его в полумраке прихожей, взяла за руку, заглянула в его усталое, но спокойное лицо.

— Оставайся, — выдохнула я.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни надежды.

Только тихая, почти робкая осторожность.

Я лишь кивнула, встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Так прошел еще один год.

И в этот год я привыкала вновь к совместному быту, привыкала просыпаться вместе в одной кровати, к его зубной щетке в нашем стакане, к его рубашкам в стирке.

Мы опять привыкали к мелким ссорам и к долгим разговорам по вечерам, в которых я делилась своими страхами, сомнениями и иногда, по-прежнему, спрашивала его и себя: «А есть ли у нас шанс?»

Он же мне в ответ не словами, а делами доказывал, что шанс у нас есть. Каждым утренним завтраком, приготовленным для всей семьи, каждым выглаженным платьем для Сени, каждой решенной вместе проблемой.

К концу третьего года нашей новой жизни Демид сделал мне предложение. Мы были на берегу озера, где мы кормили уток. Я ему не отказала, но и не согласилась.

Я попросила у него время подумать. И думала я целый год.

Целый год я всматривалась в его глаза, искала в них тень былой холодности, усталости, раздражения, но находила только терпение и ту самую, новую, выстраданную любовь.

И только к пятому дню рождения Ромки, когда наш «шилопоп» задул свечи на огромном пиратском торте, я смогла сказать Демиду, глядя прямо в его сияющие глаза, твердое «да».

Только тогда я поняла, что шанс у нас все же есть, и мы можем поверить в нашу новую любовь, в наше новое будущее. Что я могу отпустить наше прошлое.

Моя бывшая подруга Алиса вышла замуж несколько лет назад, но очень неудачно.

После нескольких лет замужества она попала в больницу с серьезными травмами. В том числе и с травмами головы. И, наверное, виноваты именно они в том, что она позвонила мне с больничной койки и, рыдая, попросила прощения.

Я ее простила. Искренне. Но попросила больше не звонить. Ей так и не везет ни с мужчинами, ни с подругами. В итоге она столкнулась с тотальным одиночеством, в котором она никому не нужна. Жаль ли мне ее? Нет. Это закономерный итог ее собственного выбора.

А я… Я счастлива. Не той беспечной, воздушной счастливостью юности, а глубокой, прочной, выстраданной. Я не держу ни на кого зла, не хочу никому мстить и не хочу никому вредить.

У меня трое здоровых детей. У меня дом — полная чаша.

Мой муж меня любит. И любит он теперь меня даже сильнее, чем прежде, потому что теперь он знает вкус потери, вкус обмана, вкус разочарования. И знает цену — нашему новому счастью.

— Мам!

Тихий, озорной голосок вырывает меня из глубоких, уже не таких горьких, воспоминаний. Я откладываю в сторону книгу, которую не читаю уже минут пять, размышляя о причудливых зигзагах своей жизни.

— А мы с папой… — мой сынок, мой Ромка, стоит передо мной, пряча что-то за спиной. Его карие глаза, точь-в-точь папины, сияют озорными искорками. — Тебе кое-что слепили из пластилина.

В проеме за его спиной, привалившись плечом к косяку, замер Демид. Он улыбается.

— И что же? — спрашиваю я, и сердце невольно замирает в ожидании чуда. Эти маленькие, пластилиновые чудеса стали для меня главным сокровищем за эти годы.

Вчера мне подарили пластилиновую пчелку со смешными черными усиками.

Ромка подходит ко мне ближе. Он протягивает на своих ладошках красно пластилиновое сердце.

— Мама, мы тебя очень любим, — говорит он громко. — Сильно-сильно!

И его голос окончательно возвращает меня в солнечную гостиную, в “здесь и сейчас”.

Конец.