После развода. Мы не сберегли нашу любовь

45

Мама шепчет:

— Ты всех так напугала.

Ее рука крепко сжимает мою слабую, беспомощную ладонь. Её пальцы, обычно такие уверенные, теперь мелко-мелко дрожат. Она заглядывает мне в глаза, и в её взгляде — беспомощность, растерянность.

— Альбина сегодня аж осталась у нас ночевать, — продолжает она тихо, почти не двигая губами. — Не спала. Всю ночь сидела на кухне и так тяжело вздыхала… — Мама прижимает мою руку к своей груди, к кофточке из белого трикотажа, и качает головой. Её седые, когда-то густые волосы, уложенные в небрежную волну, выбиваются из-за ушей. — Просто сердце разрывалось слушать.

Я перевожу взгляд на отца. Он стоит у окна, спиной к нам. Его широкие плечи напряжены под старой, но добротной рубашке. Руки глубоко засунуты в карманы брюк. Он смотрит в больничный двор, на голые, замёрзшие ветки деревьев.

Я молчу. Слова Алисы всё ещё звонят в ушах, как набат.

«Ты сама виновата.”

Я годами защищала ту, которая превратила мою жизнь в ад.

Эти слова выжгли во мне всё, оставив только пустоту, холодную и бездонную. Я годами была слепым щенком, которого водили за нос.

Я теряла друзей, я закрывала глаза на правду, я оправдывала Альбину, я… я любила её. А она в свою очередь завидовала и никого не любила.

— Мы все так переживаем за тебя, — мамин голос срывается на надтреснутый шёпот. Её пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче, почти до боли, вынуждая посмотреть на неё. — Мы совсем не понимаем, что происходит.

Я вижу каждую морщинку вокруг её глаз, каждую прожилку усталости. Она постарела за эти месяцы. Сильно постарела.

— Альбина такие страшные вещи сказала… — в глазах мамы выступают слёзы. Они накапливаются на ресницах и медленно скатываются по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Она сказала, что Демид думает, что Иван тебя… изнасиловал… А Иван говорит, что у вас роман. Мина, почему ты молчишь? Где правда?

Её вопрос — это не просто вопрос. Это крик души, загнанной в угол чужими интригами.

— Ты всех хочешь довести до истерики?

И тут отец разворачивается. Медленно, тяжело. Его лицо, обычно такое спокойное и доброе, искажено гримасой гнева и той же беспомощности. Он хмурится, и его густые седые брови смыкаются в одну сплошную линию.

— И ты решила… — он делает несколько резких шагов к моей койке, останавливается у изножья, и его тень снова накрывает меня, холодная и тяжёлая, — сейчас, в такой страшной ситуации, всех нас рассорить?

Он говорит громко, его голос, привычный командовать на работе, гремит в тихой палате.

— Это вам Альбина сказала? — тихо спрашиваю я.

Мой собственный голос звучит сипло и жалко.

Отец нервно проводит ладонью по своим коротко стриженым волосам, сбивая их ещё больше.

— Она вчера много плакала, — огрызается он, избегая прямого ответа. — Я и половины не понял из того, что она говорила. Но я понял, что ты якобы решила всех сейчас рассорить. — Он повышает голос, и в нём слышится отчаяние. — Так я не знаю, что и думать! Я ничего не понимаю! Все эти женские разборки… Вы же взрослые уже! Мина, ты — старшая! И ты была всегда более разумная! Объясни нам, что происходит!

— Пока всё выглядит не очень хорошо, — мама опять всхлипывает и утирает слезы краем рукава.

Её плечи вздрагивают.

Я закрываю глаза на секунду. Внутри всё обрывается. Это было так ожидаемо. Конечно, Альбина перевернула всё с ног на голову. Конечно, она выставила меня злобной, мстительной истеричкой, которая в своём горе решила утянуть на дно всю семью.

Она всегда играла в эту игру. Всегда выставляла себя белой и пушистой жертвой.

Но она не учла одного. Одного-единственного фактора.

Алису.

Я медленно высвобождаю свою ладонь из влажного, тёплого маминого захвата.

Кожа на руке онемела, пальцы одеревенели. Я прижимаю кончики пальцев к переносице, пытаясь выдавить нарастающую, пульсирующую боль. Потом опускаю руку под тонкое больничное одеяло.

Одеяло пахнет стиральным порошком и чем-то чужим. Мои пальцы, дрожащие и непослушные, скользят по шершавой поверхности простыни. И нащупывают его. Гладкий, холодный корпус смартфона.

Я достаю телефон. Большой палец находит боковую кнопку. Короткое нажатие. Экран вспыхивает холодным синим светом, слепя в полумраке палаты.

Я поднимаю на родителей взгляд. Отец смотрит на телефон с недоумением. Мама — со страхом.

— Вы должны кое-что услышать, — говорю я, и голос мой, на удивление, звучит твёрдо. Твёрже, чем я себя чувствую. — Мама. Папа.

Я нахожу папку с аудиозапими. Палец дрожит над иконкой. Я знаю, что сейчас сделаю. Я уничтожу их веру в свою младшую, идеальную дочь. Но другой дороги нет. Правда, как сказала Абрамова, идёт ко мне. И она будет оружием.

Я выбираю первую запись. Ту, где Альбина, с видимой брезгливостью в голосе, обсуждает, что в случае смерти мамы и папы, они все оставят ей, а потом я включу то запись, где она маму называет тупой клушей, а отца — жалким стареющим придурком.

У меня много записей. Алиса постаралась.

— Вы готовы? — шепчу я, глядя на их растерянные, испуганные лица.

И нажимаю «Воспроизведение».