После развода. Мы не сберегли нашу любовь

8

Дверь распахивается, и вот моя Альбина, ради которой я решил жить другой жизнью.

Теплая, пахнущая ванилью и ирисами. Улыбка, шире обычного, светится в полумраке подъезда.

— Демид! — Ее голос, низкий и немного хрипловатый от волнения.

Она не ждет, обнимает меня за шею. делает глубокий вдох у самой моей кожи, под ухом — горячий, влажный. Ее пальцы впиваются ныряют в волосы на затылке, чуть дергая.

— Скучала, — шепчет прямо в кожу, губы шевелятся, вызывая мурашки. — Так скучала… Теперь можно. — Она отстраняется ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. Глаза — огромные, темные, полные лихорадочного блеска. — Можно целовать.

И целует. Нежно сначала, уголок губ, потом жадно, влажно, с легким посасыванием. Я отвечаю машинально, вдыхая ее запах — ваниль, ее кожа, духи с ноткой жасмина. Пытаюсь этим воздухом, ее воздухом, затушить черную дыру тревоги, что разверзлась внутри. Но она только растет, холодная и тяжелая.

Альбина отрывается, гладит меня по щеке ладонью. Кожа у нее теплая, мягкая.

— Заходи же скорее, — шепчет она, все еще улыбаясь, но в глазах уже пробежала тень вопроса.

Моя неподвижность, мое молчание — они кричат громче слов.

Переступаю порог. Под ногами пружинит яркий коврик «Добро пожаловать».

Ирония.

Прихожая Альбины. Просторная Пахнет свежим кофе и сладким печеньем.

На стене — вешалка-стойка из светлого дерева, несколько пальто, шарфы. На полу — аккуратно стоящие туфли, кроссовки. Порядок, уют.

— Дай, — Альбина ловко стягивает с меня пальто.

Шерсть скребет по рукавам рубашки. Она вешает его на крючок, движение привычное, легкое.

Я же чувствую, как гора на плечах не уходит, а лишь меняет форму. Прохожу дальше, мимо зеркала, в котором мелькает мое отражение — мрачное.

Опускаюсь на мягкий пуфик у шкафа-купе. Пружины тихонько скрипнут под моим весом. Тяжелый вздох вырывается сам собой, будто я только что пробежал марафон. Тру ладонью лоб. Кожа натянута, голова гудит.

Медленно, как старик, нагибаюсь. Пальцы не слушаются. Поддеваю пятки, стаскиваю туфли. Они падают на пол с глухим стуком. Сижу, уставившись в паркет, блестящий от недавней уборки.

Альбина присела рядом на корточки. Ее колено почти касается моего. Чувствую тепло от нее. Вижу краем глаза, как напряглись ее пальцы, сжавшись на коленях.

— Разговор с детьми… вымотал, да? — ее голос тише, осторожнее. — Сильно бесились? Сеня, наверное… устроила грандиозный скандал? Она же у нас такая, взрывная девочка.

Я поднимаю голову. Медленно. Веки кажутся свинцовыми. Вижу, как ее улыбка гаснет, как глаза расширяются, наполняясь внезапным страхом. Она аж отшатывается, привставая на коленях.

— Демид… — шепчет она, голос дрожит. — Что… что случилось? У тебя… такой взгляд. Будто… будто кто-то умер.

Слова вязнут в горле. Комок тошноты подкатывает к самому верху. Я чувствую вкус желчи на языке.

Ни капли радости. Только ледяная пустота и тоска перед тем, что я стану отцом ребенка от нелюбимой женщины.

Голова пустая, как вымерзший котелок. Ни мыслей, ни планов. Одно сплошное "почему сейчас".

— Минерва, — выговариваю я каждое слово четко, механически, будто читаю приговор. — Беременна.

Тишина. Гулкая. Давящая. Слышно, как за окном проехала машина.

Альбина застыла. Потом резко, почти судорожно, вскидывает голову. Короткий, нервный, совершенно невеселый смешок вырывается у нее.

— От… от кого? — Голос звучит глупо, нелепо, даже для нее самой. Она пожимает одним плечом, будто отмахиваясь от абсурда.

И вдруг вся съеживается. Обхватывает себя руками за плечи, крепко-крепко, будто внезапно продуло ледяным ветром. Губы подрагивают.

Мне физически тяжело это говорить. Словно язык стал ватным и огромным. Тошнота накатывает новой волной. Отец? Я? Снова? Сейчас? Когда все рухнуло? Это не жизнь, это кошмар.

Я думал правда меня освободит.

— Как это "от кого"? — Хмыкаю. Звук получается сухим, мертвым. — От меня.

Я не отвожу от нее взгляда. Вижу, как ее зрачки расширяются еще больше, почти заполняя радужку чернотой. Выдох срывается у нее — не плач, а хриплый, надломленный стон, как у раненого зверя. Она прикрывает губы дрожащими пальцами. Ногти — бежевые, аккуратные, как у Мины… Боже.

— Как… — Альбина задыхается, — как это беременна? Ты… ты уверен? Она… она не могла… сейчас же… как? — Голос срывается на визгливую ноту непонимания.

Раздражение, тупое и внезапное, кольнуло меня. Усталость. Бесконечная усталость от этого ада.

— Мне объяснить, Альбина, — говорю я, голос ровный, но в нем слышится холодное лезвие, — как появляются дети? Техническую часть?

Ее лицо искажается. Не страх, нет. Внезапная, дикая ярость.

— Она ВРЁТ! — крик рвет тишину квартиры. Альбина вскакивает на ноги, отпрянув назад. Слезы брызжут из ее глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Она специально врет! Понимаешь?! Она хочет тебя задержать! Привязать! Она не отпустит тебя теперь НИКОГДА! — Она всхлипывает громко, истерично, тряся головой. — Она тебя обманывает, Демид! Она, она… она подстроила! Не верь ей! НЕ ВЕРЬ!

Она задыхается, рыдания сотрясают ее тело. Она пятится к стене, прижимая кулаки ко рту, глаза полны паники и ненависти. К Мине. К ситуации.

Возможно, и ко мне? Если будет ребенок, то, значит, была междумной и Минервой близость.

Мне самом гадко от самого себя

Мысль проносится: даже ради этого ребенка… я не смогу. Не смогу вернуться. Не смогу снова задохнуться в фальши, в нелюбви. Остаться с Миной — это медленная смерть. Клетка. Я сдохну там. Умру.

Встаю. Ноги тяжелые.

Нас все равно ждет развод.

Ребенок… ребенок не изменит ничего. Это лишь… катастрофа в катастрофе.

Подхожу к ней. Альбина пытается отшатнуться, но я силой, почти грубо, сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе. Она бьется, всхлипывая, но я держу крепко. Шепчу в висок, в ее пахнущие цветочнымшампунем волосы:

— Тише. Тише, Аля. Я здесь. Я с тобой. Я пришел. Я там, где должен быть. Рядом с тобой

Она прижимается ко мне, рыдания становятся глубже, горше.

— Как же так… — шепчет она сквозь слезы, голос разбитый. — Как же так… если… если моя сестра… беременна… — Она вдруг отстраняется, резко, вырываясь из объятий. Смотрит на меня. Глаза — мокрые, огромные, полные внезапной, страшной решимости. — Демид… — голос ее становится тише, но острее. — Ее… ее надо отправить на аборт.