После развода. Мы не сберегли нашу любовь

9

Я крепко сжимаю холодные цепи качели. До боли.

Я раскачиваюсь едва заметно, вперед-назад, вперед-назад. Каждый толчок носка ботинка в рыхлую землю отдается тупой болью в висках.

Воздух густой, сладковато-приторный от цветущей жимолости. Где-то в стороне назойливо трещит цикада, ее монотонный стрекот — единственный звук, кроме скрипа старых петель качелей подо мной.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Ритм моего личного ада.

А напротив стоит он. Руки глубоко засунуты в карманы брюк, плечи напряжены. Его взгляд уперся куда-то в пространство между моими коленями и землей, избегая встречи с моими глазами.

Наконец, я поднимаю голову. Перевожу взгляд на него. Он чувствует это — его челюсть резко сжимается, мышцы на скулах играют под кожей. Он буквально каменеет, готовясь к удару моих слов. Воздух между нами наэлектризован.

Морщины у его глаз стали глубже. Я так любила раньше целовать его в уголки глаз, но…

Теперь это просто детали чужого лица.

Я делаю глубокий, шумный вдох. Запах жимолости смешивается с запахом влажной земли и его легким, знакомым, ненавистным теперь одеколоном.

— Я не спала. Всю ночь. Думала, как нам… — Голос срывается, я откашливаюсь, чувствуя, как жжет в груди. — …как нам выйти из этого. С наименьшими потерями для всех.

Демид лишь хмыкает. Короткий, сухой, презрительный звук. Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь он смотрит на меня не просто напряженно, а сверху вниз. Его тень накрывает меня.

— И? — вырывается у него.

Я сжимаю цепи сильнее Сердце колотится так сильно, что тяжело дышать.

— Ты же… все равно не хотел этого ребенка. — Пауза. Боль сжимает горло так сильно, что темнеет в глазах. Я глотаю соленый комок слез, которые не смею выпустить. — Даю тебе… спокойный развод. Без судов. Без криков. Без скандалов. Без… дележа грязного белья на публику. Ты… — Я делаю еще один вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — …оставляешь меня с малышом в покое. Не претендуешь… на отцовство. Ты будешь ему никем.

Его глаза расширяются от изумления, потом сужаются до щелочек. Голос звучит хрипло, сдавленно:

— Ты… хочешь, чтобы я отказался от своего ребенка? На бумаге? Официально?

Я не отвожу взгляда. Не могу. Не имею права показать слабость. Медленно, очень медленно, киваю. Звенит в ушах.

— Да. В свидетельстве… будет прочерк. — Мои слова падают в тишину, как камни в болото. — У этого мальчика… или девочки… не будет отца. Будет… только мать. Я.

— Мина, это… несусветная глупость! — взрывается он, делая еще один агрессивный шаг вперед. Мои колени едва не задевают его. — Это же мой ребенок!

— Можем! — перебиваю я резко, голос внезапно крепнет от отчаяния и странной решимости. — Мы можем притвориться, что это не твой ребенок. Что ты… не имеешь к нему никакого отношения. Ты будешь жить в любви с моей сестрой, — я не могу выговорить имя сестры. — Вы родите своих… долгожданных детей. А я… я буду со своим малышом. Никто вам не помешает. Ни я. Ни он.

Демид вскидывает руку: резкий жест "стоп". Его лицо искажено смесью гнева и недоумения. Он закрывает глаза, делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Когда он открывает глаза снова, в них читается усталость и ледяное презрение.

— Может, ты предложишь мне еще отказаться от Игната и Сени? — спрашивает он медленно, растягивая слова, с тяжелой иронией. — Чтобы было совсем "чисто"?

Я раскачиваюсь назад, цепляясь взглядом за его лицо. Внутри все обрывается. Но я киваю. Еще раз. Твердо.

— Да. Это… было бы честно.

— Честно? — Он почти кричит это слово, заставляя смолкнуть даже цикаду. Наклоняется, его лицо приближается, глаза сверлят меня. — Мина, ты в своем уме? Что ты несешь?! Отказаться от всех своих детей?

— Папа отказался от тебя, а не от нас! — раздается резкий, истерично-громкий голос Сени.

Она выходит из-за кустов сирени, ее лицо искажено подростковым гневом и презрением, направленным прямо на меня. Темные волосы растрепаны, глаза горят. Она останавливается рядом с качелями, с вызовом глядя на отца:

— Я уже собрала вещи. Сегодня уезжаю с тобой. К тете Альбине насовсем.

Встает рядом с отцом.

Горькая усмешка сама вырывается у меня. Я качаюсь вперед, встречая ее взгляд.

— Вряд ли ты нужна сейчас ему рядом с его любимой Альбиной, Сенечка, — говорю я тихо. Голос звучит странно спокойно, почти отрешенно. — Ты им будешь мешать. Как ты не возьмешь это в толк?

— Довольна, Минерва! — Демид резко обрывает меня. Переводит пристальный взгляд на дочь, — мои дети мне всегда нужны. Всегда, — он делает шаг к Сене. — Если ты готова… сегодня поехать со мной… я принимаю твое решение. Ты — моя дочь.

Сеня торжествующе смотрит на меня, подбородок задран. Но в ее глазах, помимо злости, читается страх. Страх быть отвергнутой.

Он боится потерять отца, и я не должна обижаться на нее. И я не обижаюсь, потому что она уже… не ребенок, и у нее было свое счастливое детство с любящим папой, а у горошинки в моем животе…

Того папы, который был и Сени и Игната не будет.

— А Альбина? — спрашиваю я тихо, глядя прямо на Демида. Качели замирают. — Она будет рада?

Демид наклоняется. Близко-близко. Его дыхание, пахнущее кофе и горечью, касается моего лица. Он вглядывается в мои глаза, будто ища там правду, ложь, безумие. И медленно, по слогам, чеканит:

— Да. Она готова. Принять. Моих. Детей. Всех. Потому что она любит меня. А они — часть меня.

— И даже того, кто только появится на свет?

— Да, я не хотел от тебя третьего ребенка, но он будет, — четко и по слогам проговаривает Демид, — он родится, и я буду его отцом.

— Ты бы нам мог упростить жизнь… Всем нам, а так ты никого не жалеешь. Ни меня, ни Альбину.

— Правильные решения никогда не бывают простыми, Мина, — хрипло говорит он, — я знал, что наш развод будет сложным.

— Я могу тебе теперь не дать развод, — усмехаюсь.

— Это ничего не изменит. Ты мне больше не жена. Да, мать моих детей, но не жена, — затем обращается с Сене, — иди за вещами и спроси Игната. Он с нами или нет?