После развода. Мы не сберегли нашу любовь

50

— Малыш толкается, — тихо поясняет Минерва.

Эти слова пробивают меня почти физической болью и осязаемой тоской. Я так крепко сжимаю ручку кухонной двери, что чувствую напряжение в суставах, будто кость вот-вот треснет. Выдох застревает где-то на полпути, и я весь замираю, превращаюсь в каменную статую.

В голове проносятся воспоминания, яркие и болезненные.

Вот картинка: Мина беременна Сеней. Мы на старой даче, на веранде, залитой летним солнцем. Я кладу руку на ее живот, чувствую мягкий, упругий толчок. Мина смеётся, щурясь на свет, и отправляет в рот дольку лимона. Кислый сок брызгает мне на щеку, и она вытирает его пальцем, а потом целует.

Я кажется, чувствую вкус этого поцелуя. Кислый, свежий.

Картинка меняется. Новое воспоминание, густое и теплое, как мед. Вот она беременна Игнатом. Я опускаюсь на колени перед ней, прикладываю ухо к круглому, тугому животу. Сквозь стенку плоти доносится гулкое, частое сердцебиение — сердце нашего сына.

Я поднимаю взгляд на Мину. Она улыбается, обхватывает моё лицо руками, ее ладони пахнут ванилью и счастьем, и шепчет: «У нас будет сынок, Дэм. Наш мальчик. Представляешь?».

И сейчас… Сейчас я до смерти хочу подойти к Мине, опуститься на колени на холодный кафель, коснуться её живота. Прижать две ладони к этой жизни, что бьется и растет внутри нее, и почувствовать. Просто почувствовать. Поздороваться с малышом, который обязательно ответит мне несколькими резвыми пинками. Я хочу почувствовать моего ребёнка, хочу, чтобы он услышал мой голос, мой сломанный, хриплый шепот, чтобы он привык к нему.

Но я не имею права.

После всего, что произошло, после той грязи и предательства, что я принес в нашу жизнь, я не могу называть себя даже отцом. Я — чужой.

Чужак, который приносит эклеры и боль.

Сердце стискивают стальные когти разочарования и обречённости, а глаза вновь жгут слезы. Слезы злости. Злости на самого себя.

Только сейчас, оказавшись на самом дне, в яме из сожаления и самоотвращения, я понимаю простую, чудовищную истину. Я был счастливым мужчиной. По-настоящему, безоговорочно счастливым. До того самого дня, до того дурацкого, рокового решения, когда я решил, что хочу уйти от Мины.

У меня было всё. Любимая и любящая жена. Преданная, огненная, живая. Дети, чей смех наполнял дом. Крепкая семья. Уютный дом, пахнущий её пирогами и терпким кофе. Но я от всего этого отказался. Плюнул. Променял на мираж, на сладкую ложь и змеиный шепот.

Да, мои дети все ещё называют меня папой. Мина не прогоняет, когда я прихожу. Она позволяет мне сидеть на этой кухне, дышать одним с ней воздухом. Но я больше не тот Демид. Не тот, у которого было всё. Не тот, который действительно, без тени сомнения, мог назвать себя счастливым человеком.

Сейчас в моей жизни нет ни счастья, ни радости. Какая уж тут радость, когда я не могу разрешить себе подойти к Мине и погладить её по животу. Не могу тихо, с любовью, поздороваться с моим третьим ребёнком. И кто во всем этом виноват?

Только я.

Сидит Мина и смотрит на меня своими большими, уставшими глазами. В них нет ненависти. Только усталость и та самая пустота, которую я сам и создал. Которая пришла в ее сердце, когда я сказал, что я ухожу.

Я слабо, натянуто улыбаюсь ей, гримаса получается кривой и жалкой.

— Мне пора, — выдавливаю я, и голос звучит сипло, будто я неделю не пил воды.

Я давлю на ручку. Раздаётся тихийщелчок. И я медленно открываю дверь.

Я не хочу уходить, но я должен уйти.

Я должен оставить её. Оставить их. Ведь я — ходячее напоминание о боли. Каждый мой визит, каждый взгляд для Мины напоминает, кем мы были и кем мы стали.

Я собственноручно лишил её радости, обратил её жизнь в ад, наполненный страхом и предательством.

Я подверг её серьёзной опасности. Она могла потерять ребёнка. Могла умереть сама. Я даже не хочу думать, что могло бы случиться, если бы Иван… если бы он решил пойти до конца. А я был не рядом. Я был у другой.

Я плетусь по коридору. Ноги ватные, в ушах шумит кровь.

— Демид, — тихо окликает меня Мина.

Я замираю, будто наткнулся на невидимую стену. Не решаюсь оглянуться. Слышу её мягкие, немного шаркающие шаги. Она подходит сзади, её тепло доносится до меня раньше, чем прикосновение.

Она берет меня за руку. Её пальцы — прохладные, тонкие. Она мягко, но настойчиво разворачивает меня к себе.

— Я должен уйти, — говорю я ей, глядя куда-то мимо её плеча, на стену.

Она хмурится. Легкая морщинка ложится между её бровей. А затем она вздыхает. Такой усталый, такой глубокий вздох.

— Я тебя силком здесь не держу, — говорит она, и в её голосе нет упрёка. Я слышу ленивую согливость. — Но тебе всё же стоит с нашим сыном попрощаться, а то ты научишь его быть невежливым чурбаном.

А затем, не давая мне опомниться, отшатнуться или сбежать, она уверенно, бережно прикладывает мою ладонь к своему животу.

Я замираю. Весь мир сужается до точки под моей рукой. До тонкой шерсти её домашнего платья, до тепла, что исходит изнутри. Я чувствую… Жизнь.

И тогда происходит это. Уверенный, сильный толчок изнутри. Чёткий, ясный удар маленькой пятки или локтя прямо в центр моей ладони. Он отдаётся во мне гулким эхом, будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в груди.

Это мой сын. Он здесь. Он живёт. И он напоминает мне о себе.