После развода. Мы не сберегли нашу любовь

54

Я сижу на скрипучем диване, обтянутом потрескавшимся коричневым кожзамом.

Передо мной на стене висит милый плакат — улыбающаяся женщина с идеально круглым животом нежно обнимает себя саму.

Счастье, надежда, свет. Из глубины коридора доносятся сдавленные стоны, вскрики, а потом — протяжный мощный крик. В нем я узнаю Мину.

Мою Мину.

И вновь в комнате отдыха и ожидания воцаряется напряженная тишина.

— Значит, ты тот муж, который объелся груш?

Я отрываю взгляд от плаката. Рядом стоит Василий, муж Абрамовой. Приземистый, крепкий мужик с мясистым лицом, глубокими залысинами и добродушным, усталым взглядом. На нем мятая серая футболка и спортивные штаны — видно, что собирался впопыхах.

— Бывший муж, — тихо и мрачно отвечаю я, дрожащей рукой приглаживая волосы.

Голос звучит хрипло и отчужденно.

— Тот самый бывший муж, — Василий упоправляется и тяжело плюхается рядом на диван, который снова жалобно скрипит. — Который снюхался с родной сестрой жены, развёлся, а теперь хочет вернуться обратно?

Я лишь медленно киваю, не в силах произнести ни слова оправдания. Какой в них смысл? Они пусты и бесполезны.

— Ну, дела, — тянет Василий, закидывая руки за голову и уставляясь в потолок. — Вот у людей жизнь… Все успевают: и жениться, и детей родить, и денег заработать, и погулять на стороне, и развестись. А я вот, — он разворачивается ко мне всем корпусом, и в его глазах читается не осуждение, а какая-то своя, житейская усталость, — после работы домой прихожу, заступаю во вторую смену. Шутка ли — четверо детей, и всем что-то надо. А теперь вот пятый будет. Какие, к черту, бабы? Ни одной мысли.

Он подбадривающе, по-медвежьи, хлопает меня по спине, и от этого прикосновения мне становится одновременно и легче, и невыносимее стыдно.

— Ладно, не грусти. Все будет хорошо. Главное, чтоб сейчас ребёнок родился здоровым и сильным, а остальное… — он машет рукой, — уже неважно. Как говорит моя жена… Все мы грешники… надеюсь, — он задумывается, — она себе мужика на стороне не нашла… хотя… — смеется, — какой мужик теперь с пятью-то детьми!

Я снова киваю. Что я еще могу сделать?

Лучше думать о том, чтобы малыш родился здоровым. Это единственная ясная, правильная мысль в хаосе моего сознания.

А там… там я уже наметил шаги. Купить дом рядом. Быть ближе. Доказывать каждый час, каждую секунду, что я рядом и что мне можно снова довериться. Хотя бы как отец.

Опять крик. Сильный, басовитый, агрессивный и раскатистый.

— О, это моя, — с любовью подмечает Василий.

Дверь в зал отдыха приоткрывается, и в комнату буквально впихивают бледного, молодого мужчину со светлыми вихрами на голове. За ним строгая медсестра в белом халате рявкает:

— Ты нам мешаешь! Вот сиди тут с остальными!

Дверь захлопывается.

Это Антон, муж Соловьёвой. Он поправляет ворот своего джемпера, печально вздыхает и плетется к креслу напротив. Садится, начинает тереть ладони, потом нервно одергивает рукава, взъерошивает волосы. Его колено подскакивает в судорожном ритме. Он боится. Он боится так, как, наверное, боялся я, когда рождалась Сеня.

Хотя я и сейчас боюсь.

— Выдыхай, Бобёр, — приказывает Василий, вытягивая ноги. — Все хорошо будет.

— Мы вообще ждали только одного, — шепчет Антон, кусая губу до белизны. — А теперь будет двое… У нас все же двойня. — Его шепот становится еще тише, почти неслышным. — И как нам теперь с ними быть? Что нам с двойней делать?

Василий хмыкает, и в его тоне чувствуется грубоватая, но непоколебимая отцовская мудрость.

— Что делать? Любить и сходить с ума. Обычное дело.

И тут из коридора снова доносится крик. Долгий и возмущенный.

Это — Мина. Я сжимаю кулаки. Дыши, Демид, дыши.

В этот момент дверь открывается, и та же медсестра заглядывает к нам. Ее взгляд скользит по мне, потом по Василию, потом по Антону.

— Можете пойти в столовой попить чаю, — говорит она безразличным, выученным голосом. — А потом я вам принесу халаты и шапочки. Через пару часов, думаем, вы уже будете отцами.

— Почему так долго? — почти вскрикивает Антон, вскакивая с кресла.

— Да два часа — это еще совсем немного, — невозмутимо заявляет Василий, поднимаясь рядом со мной.

Он тянется, и его позвоночник хрустит.

Медсестра замечает, как я весь напрягся, услышав крик Мины. Она смотрит на меня, и в ее глазах на секунду мелькает что-то похожее на понимание.

— Все будет хорошо, — тихо говорит она лично мне. — Все у вашей жены замечательно. Правда, очень много ругается на вас. — Она делает многозначительную паузу, и уголки ее губ дрогнут в подобии улыбки. — Но с любовью.

Эти слова не приносят утешения. Они поднимают со дна души сожаление, боль, надежду, такую хрупкую, что страшно дохнуть, чтобы не развеять ее.

Ругается. Но с любовью.

А я… не достоин любви.

— Может, что передать вашим красавицам, — лицо медсестры смягчается.

Антон вскакивает, готовый зачитать целую речь, которую надо передать его жене, но Василий властно вскидывает руку в его сторону, требуя молчания.

Делает вдох и громко заявляет:

— Передайте, что мы их любим. И что… мы самые счастливые мужики.

Глаза жгут слезы, я накрываю лицо рукой и хрипло отзываюсь:

— Да, так и передайте.