После развода. Мы не сберегли нашу любовь

25

— Вань…

Я смотрю на бывшего мужа сестры, и во рту пересыхает.

Он стоит на ступеньке выше, его тень накрывает меня целиком, холодная и тяжелая.

В его глазах, всегда таких добрых и смешливых, теперь пустота, перемешанная с чем-то темным, неосознанным. Он не видит меня. Он видит кого-то другого. Боль, обиду, объект для мести.

— Что ты творишь? — вырывается у меня шепот, тонкий и предательски дрожащий. — Ваня, опомнись…

Он хмурится, и его брови, густые, поседевшие, сдвигаются в одну сплошную грозную линию.

Он спускается на мою ступеньку, и расстояние между нами исчезает. От него пахнет потом и едким адреналином.

В груди у меня вспыхивает крошечная, острая искра страха. Я вдруг осознаю кожей — этот мужчина не в себе. Он в стрессе, в аду, куда его загнала моя сестра, и он не отдает себе отчета в своих действиях. Он как раненый зверь, слепой и опасный.

— Ты же сама ко мне полезла, — глухо и угрюмо бросает он. Голос у него хриплый. — Полезла, а теперь в кусты?

Он хмурится еще сильнее, и я физически ощущаю его гнев, обиду, дикую досаду за то, что я посмела оттолкнуть его, отказать.

— Ваня, — я пытаюсь сделать голос твердым, но он срывается на шепот. — Я думаю, тебе лучше уйти. Ты зря пришел.

Он ухмыляется, и эта кривая, недобрая усмешка окончательно стирает с его лица черты того добродушного весельчака, который мог рассмешить до слез за семейным ужином. Теперь передо мной чужой, мрачный, озлобленный человек.

Мой страх нарастает, сжимая горло ледяным обручем. И не зря.

Ваня рывком вскидывает руку. Его пальцы, твердые и горячие, с силой впиваются в мое запястье, сжимают его до боли. Я теряю равновесие, вскрикиваю от неожиданности и боли.

— Ваня, приди в себя! Прекрати! — взвизгиваю я, упираясь свободной ладонью в его грудь. Джемпер под рукой колючий, влажный. Сердце под ним бьется часто-часто, как у загнанного зверя.

— Думаешь, только твоему Демиду можно трахать мою жену? — хрипит он прямо мне в лицо. Его дыхание обжигает щеку запахом кофе и чего-то кислого.

Он грубо разворачивает меня и тащит за собой квходной двери.

— Помогите! — кричу я что есть мочи, и мой голос режет тишину улицы, рвется, превращается в хрип. Голосовые связки горят огнем. — Помогите!

Но улица пуста. Только ворона вдали каркает в ответ, равнодушно и насмешливо.

— Если Демид трахал мою жену, — рычит он, втаскивая меня в прихожую, — то я трахну его. Все честно.

Распахивает входную дверь, затаскивает в дом и тащит через весь холл.

Он глухо и низко смеется, и этот звук леденит душу. Он отпускает мое запястье лишь для того, чтобы резко толкнуть меня в сторону лестницы, что ведет на второй этаж.

Я едва успеваю ухватиться за перила, чтобы не упасть. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Разворачиваюсь к нему, пятясь на первую ступеньку, вскидываю руки в защитном жесте. Ладони влажные от холодного пота.

— Ваня, я тебя очень прошу… возьми себя в руки, — пытаюсь говорить спокойно, но голос предательски трясется. — Я знаю, тебе больно. Знаю, тебе сейчас кажется, что весь мир против тебя. Что ты не сможешь жить без Альбины. Я знаю, как ты ее любил.

Делаю паузу, ловя ртом воздух, пытаясь подобрать слова, которые достучатся до него сквозь эту завесу ярости и горя.

— Я понимаю тебя… но ведь я не виновата.

Я прикрываю ладонями выпирающий живот. Судорожно выдыхаю.

— Ваня, я же беременна. Ваня, не совершай ошибку. Не будь уродом.

Он замирает на мгновение, его взгляд скользит по моему животу, и в его глазах мелькает что-то… растерянное? Но тут же гаснет, затмевается новой волной черной ярости.

— Разве ты сама не хочешь отомстить Демиду? — бросает он, смотря на меня исподлобья.

Его глаза — две узкие щелочки, полные мрака.

Он делает несколько тяжелых шагов ко мне. Его пальцы тянутся к пряжке ремня. Металл клацает в гнетущей тишине прихожей — сухой, зловещий звук.

— Ваня, я прошу тебя, остановись.

Но он не слышит. Он ослеплен своей болью, своей идеей мести. Он видит не меня, а тень моего мужа. И его агрессия, вся его разрушенная жизнь, ищет выхода. И найдёт его не в Демиде, а во мне. Слабой, беременной, беззащитной.

— Пусть ему будет больно от того, что не смог защитить тебя и… вашего ребенка…

Я делаю шаг назад, на следующую ступеньку. Он — шаг вперед. Его пальцы уже отстегнули пряжку.

— Ваня, нет!

Я резко разворачиваюсь и кидаюсь вверх по лестнице. Надо добежать до спальни. До телефона. Позвонить… Демиду? В милицию? Кому угодно! Лишь бы успеть.

Сердце колотится, в висках стучит. За спиной — его тяжелые, глухие шаги. Он догоняет.

Я на последней ступеньке. Еще рывок — и я в коридоре. Но носок тапка цепляется за ковровую дорожку. Я летлю вперед, с криком выставляя руки, чтобы смягчить удар.

Приземляюсь на колени, больно ударяюсь локтем о паркет. Но это ничего. Хуже другое. В низу живота, резко и без предупреждения, вонзается острая, режущая боль. Я вскрикиваю, замираю, не в силах пошевелиться.

И тут чувствую — тепло. Влажное, липкое, растекающееся по внутренней стороне бедра, пропитывающее тонкую ткань домашних брюк.

Нет. Нет-нет-нет-нет…

Я замираю, не дыша. Медленно, с ужасом, от которого стынет кровь, опускаю взгляд.

На светло-серой ткани, между моих ног, расползается алое, предательски яркое пятно.

За спиной замирают шаги. Ваня стоит надомной, тяжело дыша.

Я дрожащей, непослушной рукой тянусь к пятну, касаюсь его кончиками пальцев. Они возвращаются влажными, теплыми… алыми.

Я медленно поднимаю руку, смотрю на окровавленные пальцы, и потом перевожу взгляд, полный немого ужаса, на Ваню.

Он смотрит на мою руку. На пятно. Его лицо искажается, белеет. Безумие в его глазах разом гаснет, сменяясь леденящим, животным страхом.

— Ваня… — хриплю я. — Вызывай скорую.