После развода. Мы не сберегли нашу любовь

47

Морозный воздух обжигает легкие, словно тонкими иголками.

Я делаю медленный, глубокий вдох, и он обжигает изнутри, чистый и острый. Солнце слепит, отражаясь от белоснежных сугробов, заставляя щуриться.

Я подставляю лицо под его холодный, безжизненный свет, ловя его призрачное тепло.

Пальто, тяжелое и шерстяное, пахнет домом — едва уловимыми нотами ванили и прошлой зимы.

Я поглубже укутываюсь в него, поправляю пушистую шапку, от которой по щекам бегут мурашки, и прячу руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь поймать ускользающее тепло.

Рядом стоит Демид. Не смотрит на меня. Его профиль резок и неподвижен, как высеченный из льда.

От него пахнет морозом и дорогим парфюмом, ароматом, который когда-то был родным, а теперь кажется чужим. Его руки засунуты в карманы черного пальто, плечи напряжены.

Очень символично — я в белом, а он — в черном.

— Когда тебя выписывают? — тихо и мрачно доносится его вопрос.

Голос глухой, лишенный всяких интонаций.

Я не смотрю на него, продолжаю впитывать солнце, словно иссохшее растение. — Раз начали выпускать на прогулку, то, наверное, скоро уже отпустят.

В горле стоит ком — не от слез, а от усталости. Бесконечной, всепоглощающей усталости.

— А ты что, уже утомился быть отцом-молодцом? — спрашиваю я, и слова вырываются на ледяной воздух облачком пара.

Он в ответ лишь кидает головой, коротко, резко. Его взгляд по-прежнему прикован к голым, заиндевевшим веткам дерева напротив.

Я знаю, почему он такой. Знаю, что родители притащили ему те аудиозаписи, что “подарила” мне Алиса.

Спрашивать, прослушал ли он их, бессмысленно. Все и так написано на его лице — на этом новом, чужом лице, с застывшей маской угрюмости и безнадежности.

Он теперь в курсе гнилой натуры моей младшей сестры. Его Альбины. Той, которую он называл любимой.

А еще я знаю, что он с детьми вернулся в наш дом. В наш дом. Пока я не высказываю свое возмущение.

Потому что сейчас для Игната и Сени важно быть в безопасности и уюте.

Где он спит? В нашей кровати? Или на диване?

— Нет, от детей я не устал, — отзывается он, наконец, и носком его лакированного туфли начинает методично, с легким раздражением, ковырять кусочек заледеневшего снега. — Ксения и Игнат, кстати, себя очень хорошо ведут. Затихли.

— Затихли? — я медленно поворачиваю к нему голову. Морозный воздух кажется еще холоднее. — Что это значит?

— Уроки делают. Пятерки начали получать, — перечисляет он монотонно, словно зачитывая сводку. — Без напоминаний убираются в комнате… вот на прошлых выходных сами устроили генеральную уборку дома. Не ругаются, не спорят. Не обзываются, не истерят и ничего не ломают.

Он хмыкает, коротко, почти беззвучно: — Прямо чудо-дети.

На его лбу теперь пролегла глубокая, незнакомая морщина. Он, наконец, разворачивается ко мне весь. Его глаза, пронзительные и чужие, встречаются с моими.

Мы молчим. Секунда, другая. Целая вечность, наполненная свистом ветра, скрипом снега под ногами проходящей медсестры и гудением далекого города. Он вздыхает, и пар от его дыхания окутывает его лицо на мгновение.

— Они сильно напугались, — говорит он.

Он делает паузу, хмурится, его взгляд падает куда-то мне на ботинки. — Я тоже напугался, — выдыхает он еще тише, почти шепотом.

И снова между нами натягивается молчание. Тугое, невыносимое. Я ничего не говорю. Нечего мне сказать. Во мне нет больше ни гнева, ни ярости. Лишь одна сплошная усталость.

Я потеряла мужа. Я потеряла сестру. Я потеряла подругу. Все рухнуло в одночасье. И он сейчас проживает свои потери. От меня он отказался, разрушил нашу семью, а затем узнал, что уничтожил свою жизнь ради миража, ради лживой, подлой тени. Ради Альбины.

Наверное, это больно. Невыносимо больно. Наверное, он сейчас не знает, как быть и жить дальше. Но у меня самой тоже нет ответов. И нет сил искать эти ответы.

Сейчас все слишком сложно и непонятно. И, возможно, нам стоит просто отпустить.

Просто дожить. Дожить до рождения ребенка.

А там… там мы уже поймем. Как нам жить. Как взаимодействовать. И, может быть, тогда мы, наконец, поймем, кем мы стали друг для друга после всего случившегося.

Какие у нас теперь роли в этой жестокой, нелепой реальности.

Сейчас я — беременная разведенка без подруги и сестры.

А он — растерянный мужчина, пожинающий горькие плоды своего эгоизма и жестокости. И он должен прожить этот период без моей помощи. Без моих советов. Без моих размышлений. Один. Его бессонные ночи — только его, не наши.

Не мои.

— Ты должна была сказать мне… что произошло между тобой и Иваном, — глухо говорит он.

— Нет, Демид. Не должна.

— Я же подумал…

— Ты подумал в меру своей испорченности, — тихо, но четко перебиваю я его, не отводя взгляда от его мрачного, осунувшегося лица.

Он отворачивается. Его плечи вздымаются в тяжелом, прерывистом вздохе: — Ты права. Ты ничего мне не должна.

Я вздрагиваю и вместе со мной вздрагивает и Демид. Потому что мы слышим голос той, которая после аудиозаписей вместе с Иваном исчезла и затаилась.

— Ой, а вот и наши голубки! — голос Альбины, как всегда, милый, ласковый, певучий. Она стоит на ступеньках, укутанная в серебристую, доходящую до пят шубу, с сияющей улыбкой. — Привет, мои родные! Не ждали?