После развода. Мы не сберегли нашу любовь

48

Я делаю короткий, прерывистый вдох, и он обжигает изнутри. Солнце слепит, безжалостно отражаясь от белоснежного снега.

Рядом стоит Демид. Неподвижный, как изваяние.

— Что ты тут делаешь? — голос Демида хриплый, прерывистый.

Я чувствую, как по нему проходит волна гнева, бешенства и чистого, неконтролируемого желания сделать больно. Он делает резкий шаг в ее сторону, его плечи напрягаются, кулаки сжимаются.

Он сейчас кинется на нее. Я это вижу по тому, как сжались его челюсти, по тому, как взгляд стал пустым и сосредоточенным.

Инстинктивно, почти не думая, я протягиваю руку и хватаю его за рукав пальто. Чувствую под тканью железное напряжение его мышц.

— Демид, — тихо выдыхаю я.

Он замирает. Останавливается. Мое прикосновение, кажется, на секунду вернуло его в реальность.

Альбина высокомерно усмехается, окидывая нас обоих презрительным, холодным взглядом.

— Мина, ты в своем репертуаре, — ее голосок тихий и сладкий.

Она медленно, с королевской неспешностью, начинает спускаться по ступеням.

Ее каблуки, тонкие и острые громко, с сухим щелчком, отстукивают по тонкой корке льда.

Каждый шаг оставляет на поверхности маленькие белые звездочки трещин.

— Зачем ты пришла? — снова хрипит Демид. Его дыхание вырывается белым, яростным облаком.

Я лишь щурюсь на сестру. Она подходит ближе и останавливается перед нами, вскинув подбородок и спрятав руки в карманы своей роскошной шубки. Ее губы, накрашенные в нежный, почти невинный розовый цвет, растягиваются в улыбке. Она ежится, притворно потирая плечи.

— Холодно сегодня, — говорит она, и ее голос дребезжит от фальшивой дрожи.

И тут, как удар током, меня пронзает четкое, леденящее душу осознание. Моя сестра — психопатка. В ней нет ни капли истинных чувств. Только расчет, только наслаждение от чужой боли.

Психопатка и моральная садистка.

— Альбина, — медленно, растягивая каждое слово, произношу я.

Она переводит на меня свой взгляд. Он пустой. Она улыбается еще шире, и мне от этой улыбки становится физически холодно.

Я непроизвольно, защищая жизнь внутри себя, прижимаю к нему ладони, будто она может одним лишь взглядом уничтожить моего ребенка.

— Ты тоже хочешь знать, с чем я пришла? — воркует она, и в ее голосе слышны сладкие, ядовитые нотки.

— Хотелось бы, — стараюсь говорить тихо и ровно, но внутри все обрывается.

Она снова оглядывает нас с Демидом, потом задумчиво смотрит вдаль, на голые ветки деревьев, и снова возвращает к нам свой ледяной взор. Вздыхает, изображая усталость.

— Я эти недели пряталась. Плакала. Так боялась тебя. — Она смотрит на Демида, и в ее глазах — ни капли настоящего страха. — Думала и гадала, что же ты со мной сделаешь, после того как услышишь аудио, с которым так щедро поделилась Алисаю

Она делает театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Но сегодня я проснулась и решила, что хватит бояться.

— Вот зря, — хрипло отвечает Демид.

— Нет, не зря, — ее голосок снова становится ласковым и нежным. — Что меня может такого страшного ждать после всех этих аудио? Ничего криминального там не сказано. Меня не за что посадить, не за что закрыть за решетку.

И она права.

Черт возьми, она абсолютно права. Какая же хитрая падла. Все ее разговоры с Алисой — лишь полунамеки, ядовитые испарения злобы и зависти.

Ни одной прямой угрозы. Ни одного конкретного подстрекательства. Да и изнасилования, к счастью, не случилось, не было состава преступления. С точки зрения закона — она чиста.

Она может гулять на свободе и смотреть нам в глаза. Человека не судят за зависть, ненависть и ревность.

— Бояться того, что ты меня разлюбишь? — с придыханием спрашивает она Демида и вдруг заливается звонким, ледяным смехом.

Смех становится громче, неестественнее. Демид стискивает зубы так сильно, что мне кажется, я слышу их скрежет на морозном воздухе.

— Для меня это не самое главное, — Альбина перестает смеяться так же резко, как и начала. Она переводит взгляд на меня. — Главное… что у тебя больше нет того идеального мужа, которым ты так часто хвасталась.

Теперь я сжимаю челюсти до боли. Медленно, очень медленно выдыхаю через нос, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Со мной Демид или не со мной, — тихо продолжает она, не моргая, — не так важно. Его все равно больше нет у тебя. У тебя нет того любящего Демида. Для которого существовала только ты и никого больше.

Ее улыбка теперь — настоящий оскал. Искаженная маска ненависти и торжества.

— Теперь у тебя есть… идиот, — Альбина бросает быстрый, уничижительный взгляд на Демида, — который предал тебя. Который бросил тебя. Который признавался в любви другой женщине.

Она делает паузу, оценивая эффект. Мы с Демидом молчим. Потому что она снова бьет в самую точку, в самое больное место. В ту рану, которая никогда не затянется.

У меня больше нет моего Демида. Нет того мужчины, который любил только меня и не мог представить жизни без меня. Теперь есть другой Демид. Демид, который поверил, что может разлюбить.

Который обнимал и целовал другую. Который ушел и навсегда захлопнул дверь в наше общее прошлое.

— Не любви Демида я добивалась, — поправляет свои идеальные, шелковистые локоны Альбина и снова прячет руки в карманы своей очаровательной, пушистой шубки. — А того, чтобы ты осталась ни с чем. Без Демида. Чтобы ты ночами не могла спать. Чтобы этот горький вопрос «почему?» преследовал тебя годами. Чтобы при взгляде на любимого мужчину, который дарил тебе только улыбки и любовь, теперь у тебя в груди была только боль.

— За что, Аля? — тихо спрашиваю я, и голос мой предательски дрожит. — За что?

Альбина пожимает плечами. Ее лицо и голос становятся абсолютно пустыми, ледяными.

— Потому что я тебя всегда ненавидела.

Она плюет на лед у моих ног. Смотрит на меня исподлобья и снова расплывается в той жуткой, нечеловеческой улыбке.

— А я тебя любила, — тихо отвечаю я, — Любила, защищала…

— Я знаю. Знаю, — Альбина коротко хмыкает. — Поэтому столько лет ты и была дурой.

После этих слов она резко, почти по-солдатски, разворачивается. И так же громко, отстукивая каблуками, оставляя на льду новые белые трещины, удаляется.

Я стою, не в силах пошевелиться. Демид, отвернувшись, прикрывает нижнюю часть лица ладонью.

Но я все равно успеваю заметить, как по напряженной скуле стекает одна-единственная, одинокая слеза.

— Прости, Мина.