Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 21 Мороз и гетинакс

Список был внушительный: «унификация», «оснастка», «контроль», «обучение персонала». Алексей дописывал внизу пункт «запас по эксплуатации» и хмыкал. В голове стояли аккуратные квадратики плана, где всё шло по месяцам и неделям.

Жизнь, как водится, ни о каких квадратиках не знала.

После праздников мороз развернулся всерьёз.

В общежитии окна с утра были затянуты льдом изнутри. Не красивым узором, как в детских книжках, а тусклой, мутной коркой — так, что приходилось отковыривать ногтем щёлку, чтобы посмотреть, что там за окном. Батарея под подоконником была едва тёплой.

Алексей ставил ноги в валенки, поморщился (валенки! дожили!), отодвинул со стула кипу чертежей и сел надевать ватные штаны. Тепло за последнее время стало такой же деталью производства, как паяльник: есть — хорошо, нет — будем выкручиваться.

В коридоре кто‑то ворчал:

— Да это у них там в двенадцатом трубы прихватило, вот и перекрыли… Ничего, оттает к лету.

На лестнице пахло влажным сукном и морозным воздухом из приоткрытой форточки. Внизу у двери дежурная тётка укуталась в платок поверх халата и грела руки над банкой с горячей водой.

— В лабораторию? — спросила она.

— В макетный, — ответил Алексей, застёгивая пальто повыше. — Говорят, там теперь полярная станция.

— А вы что думали, — вздохнула она. — Зима, товарищ инженер. Она у нас без дифференцировки. Для всех.

Во дворе снег был утоптан до каменного состояния. Промкомплекс «Электронмаша» стоял в лёгком дымке: над крышами из вентиляционных шахт вырывался тёплый пар, цеха дышали, как старые лошади. Путь от корпуса 12Д до 12В, где были макетный и мастерские, занял минут десять. Этого хватило, чтобы уши в шапке успели замёрзнуть.

Внутри корпуса 12В оказалось ненамного лучше, чем на улице. В коридоре было сыро и серо, из открытой двери слесарки тянуло холодом, смешанным с запахом солярки. На стене висела бумага с размашистой надписью: «Слесарям — не держать двери настежь!» Ветер шевелил объявление так, будто смеялся.

Макетный цех встретил тишиной и бледным холодным светом двух дневных ламп. Видно было дыхание: у сверлильного станка стояло облачко пара, как маленький туман.

В центре этого тумана маячил Валера. На нём была телогрейка, поверх — замызганный халат, на голове — ушанка, завязанная на макушке. На руках — перчатки без пальцев. Он опёрся животом о стол, удерживая кусок фольгированного гетинакса, и с мрачным видом давил на рычаг сверлильного.

Станок завыл, сверло вошло, хрустнуло.

— Вот зараза… — очень спокойно сказал Валера.

Плита гетинакса в его руках дала резкую, ровную трещину от края до края. Как стекло в старом окне.

— Доброе утро, — произнёс Алексей, стаскивая варежки. — Это нам или министерству?

— Ко всем сразу, — буркнул Валера и с лёгкой брезгливостью сложил половинки платы пополам. — Смотри, какая красота.

Тонкая коричневая основа с одной стороны была покрыта медной фольгой, из‑под которой по свежему надлому торчали жёлтые волокна. Трещина шла прямо через предполагаемую область монтажа.

— Холодное? — уточнил Алексей, хотя вопрос был риторический.

— А ты попробуй его здесь согреть, — Валера кивнул в сторону единственной чугунной батареи под окном. На батарее уныло стояла банка с водой. Из неё не парило.

— Трубы в подвале прихватило, — пояснил он. — Сантехники сказали: «До выходных». Месяц, правда, не уточнили.

Он вытащил очередной прямоугольник гетинакса из стопки на краю стола — заготовки для тех самых десяти машин. На каждом карандашом был указан номер платы.

— По смете, — продолжал он, — нам, значит, выдали «дешёвый и сердитый» материал. Экономия, план, борьба за себестоимость. Гетинакс. «Для бытовой аппаратуры».

Он сунул заготовку Алексею.

Плита была ледяная, как лист из морозилки. Поверхность чуть шершавила пальцы.

Алексей невольно вспомнил своё детство — кабинет информатики, где под ногами гудел масляный радиатор, а на столе стоял БК на стеклотекстолите, выдерживающий любые учительские экзерсисы. Там платы были жёсткие, тяжёлые, с дорожками, которые держались намертво. А у соседского «самопального» усилителя, собранного уже на старой советской плате, дорожки отрывались от одного неосторожного касания паяльником — и подпрыгивали, как высушенная кожа.

Вот он, этот самый уровень — только сейчас это не «соседский усилитель», а то, из чего собираются делать его Сферу.

— Может, перенести? — предложил Алексей. — Дать ему отлежаться в комнате, где теплее.

— Отлёживали, — отмахнулся Валера. — Не помогает.

Он заложил вторую заготовку в тиски, поправил, включил станок и нагнулся. Станок снова завыл, сверло вошло мягче. Пара отверстий вышли как по маслу. На третьем плита вдруг дрогнула, и по меди побежали тонкие «морщинки».

— Не рви, — сказал Алексей.

— Я и не рву, — обиделся Валера. — Само… вот.

Он вынул заготовку. Вокруг одного отверстия фольга вспучилась и отслоилась, как старая краска на батарее. Её можно было поддеть ногтем.

— При пайке всё это отвалится, — констатировал Валера. — Ищите эти дорожки потом по столу.

Алексей прикинул в голове температуру: тут сейчас градусов пять. В школьном кабинете, куда эти платы поедут, может быть и плюс пять, и плюс пятнадцать. А то и минус, если сторож забыл вечером отопление подкрутить. Зимой их будут таскать в неутеплённых кузовах, ставить в подсобках, где из щелей дует. Учитель труда стукнет по корпусу отвёрткой — и всё это счастье пойдёт трещинами.

Он повертел в руках заготовку. Она шуршала, как толстый картон.

«Сделать домашнюю ЭВМ, которую убьёт первый же холодный класс, — гениальная идея», — сухо подумал Алексей.

— Сколько у тебя этих листов? — спросил он.

— На десять комплектов платы управления и блок сопряжения, — мрачно ответил Валера. — Как по ведомости. Плюс ещё на пару запасных — если кто‑то отломит угол.

Он кивнул на коробку в углу, где уже лежало несколько «отломленных углов».

— Экономим, значит, — продолжил Валера. — На пользу стране.

Из дальнего угла мастерской донеслось сухое покашливание. Алексей обернулся: у двери появился Михалыч. Пиджак на нём был застёгнут до горла, под пиджаком — по виду, ещё один свитер. Усы покрылись инеем — видно, что только что с улицы.

— Экономим, говоришь? — неспешно переспросил он, подходя ближе. — Покажи‑ка, на чём.

Валера дал ему одну из треснувших заготовок. Михалыч провёл пальцем по трещине, потом попробовал ногтем подцепить фольгу у отверстия. Та послушно отслоилась кругом, как фольга от шоколадки.

— Ну да, экономия, — протянул Михалыч. — Особо чувствительная.

Он бросил половинку платы обратно на стол. Та звякнула, как кусок тонкого стекла.

— Кого мне благодарить за это счастье? — миролюбиво спросил он.

— По документам — нас, — сказал Алексей. — Мы же в смете согласились. «Материал плат — фольгированный гетинакс, марка такая‑то». Дешёвый, для «бытовых приборов».

— Тогда спасибо себе, — сухо ответил Михалыч. — И снабжению заодно. У них, небось, стеклотекстолит пошёл на какую‑нибудь оборонку, а нам — картон.

Он посмотрел на Алексея:

— Ты как считаешь, товарищ Морозов? Для твоих «табличных формул» сойдёт?

— Для тёплого, сухого помещения, где прибор стоит на одном месте и его никто не трогает, — возможно, — ответил Алексей. — Но вы же сами знаете, где они будут стоять.

— Знаю, — буркнул Михалыч. — В кабинетах, где форточка заклинила в положении «открыто», и на складе Дома пионеров, где зимой мыши мерзнут.

— И в селе, куда из района отправят «показательный комплект», — добавил Алексей. — Поставят в избе, где печь топят через день.

Он положил на стол заготовку.

— Один хороший удар зимой — и плата треснет. Перепад температуры при пайке — и дорожки отойдут. Мы сами только что это видели.

Михалыч молча кивнул. Он не любил, когда ему объясняли очевидное, но и спорить с фактом не был склонен.

— А по документам, — осторожно вставил Валера, — у нас экономия. И план по себестоимости. Стеклотекстолит — это уже другая статья, другая цена, другое начальство.

— По документам у нас ещё и десять изделий к марту, — напомнил Михалыч. — И они должны доехать до этих ваших Домов пионеров целыми. И там ещё какое‑то время пожить.

Он поёрзал на месте, разминая замёрзшие плечи.

— Дайте‑ка сюда вашу стопку, — велел он.

Валера пододвинул к нему пачку гетинакса. Михалыч поднял лист, постучал его ребром об стол. Лист дрогнул и отозвался тихим стеклянным звоном.

— Когда я был молодым и глупым, — сказал Михалыч, — я тоже пытался собирать устройства на гетинаксе. Потому что его легче достать. Потом возил эти устройства по зимним испытаниям. И собирал на снегу обломки плат.

Он опустил лист на стол.

— Если уж мы решили, что эта ваша Сфера должна жить не только в нашем тёплом КБ, а ещё где‑то, то на таком барахле её делать нельзя. Не вытянет.

— А стеклотекстолит у нас, как назло, по плану идёт на другое, — заметил Алексей. — На те самые «важные изделия», по которым потом отчёты на министерство.

— Стеклотекстолит у нас, — прищурился Михалыч, — вообще‑то тоже «согласно плану». Только план этот писали не бухгалтеры.

Он помолчал, потом махнул рукой:

— Ладно. Пошли.

— Куда? — не понял Валера.

— В музей, — ответил Михалыч. — Будем вскрывать стратегический запас.

Кладовка, куда они заглянули, значилась в документах как «помещение для временного хранения оснастки». На двери висел старый навесной замок, под ним — бумажка с выцветшей надписью: «Посторонним вход воспрещён».

— Это чтоб мыши не занимали, — пояснил Михалыч и достал связку ключей.

Внутри пахло старой фанерой и железом. На стеллажах лежали ржавые кондуктора, неясного назначения оправки, коробки с надписями «тема 14‑7, 1968 г., не вскрывать», стопки листовой стали.

— Тут у нас кладбище проектов, — сказал Михалыч.

Он прошёл вглубь, нагнулся, нащупал что‑то под нижней полкой, дёрнул. Металл дрогнул. Послышался глухой скрежет.

Снизу выехал узкий ящик, покрытый пылью. На крышке было криво выведено карандашом: «СФ‑2, не трогать. И. М.»

Алексей усмехнулся.

— «Не трогать» — это вы сами себе писали?

— Самому себе, — подтвердил Михалыч. — Для дисциплины.

Он сдул слой пыли, откинул крышку. Внутри, аккуратно проложенные бумажной прокладкой, лежали листы стеклотекстолита СФ‑2 — плотные, с ровной матовой поверхностью. Даже на глаз было понятно, что это уже не картон. Скорее — броня.

— Откуда? — спросил Алексей.

— Лет десять назад закрыли одну военную тему, — ответил Михалыч. — Там платы делали на СФ‑2. Материал по лимитам прошёл, а тему свернули, не успели израсходовать. Списывать жалко, сдавать на склад — значит больше никогда не увидеть. Вот я и… задержал чуток.

Он поднял один лист. Тот оказался тяжёлым. Острота краёв чувствовалась через перчатки.

— На случай, если когда‑нибудь будет нужно что‑то, чтобы точно не сломалось, — добавил он. — Ну так вот, похоже, этот «когда‑нибудь» наступил.

— Вы понимаете, что, если кто‑то заглянет в ведомость, там будет гетинакс, — осторожно сказал Алексей. — А фактически мы поставим это.

— Понимаю, — кивнул Михалыч. — Поэтому в ведомость лучше пусть никто лишний не заглядывает.

Он посмотрел на Алексея поверх очков:

— Я тебе доверяю, Морозов. Ты у нас, конечно, любишь экспериментировать, но не дурак. Если говоришь, что наши «Сферы» на гетинаксе развалятся, — значит, развалятся.

— Развалятся, — подтвердил Алексей. — Особенно в тех местах, где про отопление только слышали.

— Вот и всё, — пожал плечами Михалыч. — Будем считать, что СФ‑2 для них — это тоже такой… педагогический приём. Будут знать, что советская техника делается не на туалетной бумаге.

Он взял два листа, подал один Алексею:

— Неси Валере. Скажешь, чтобы на эти десять комплектов забыл, что такое гетинакс. Остальное я беру на себя.

— Николай Петрович из снабжения вас за это проклянёт, — заметил Алексей.

— Николай Петрович меня уже давно проклинает, — успокоил его Михалыч. — Дольше жить буду.

Он снова закатил ящик на место, проверил замок и кивком показал на дверь:

— Пошли, пока я добрый.

Возвращение в макетный с двумя листами стеклотекстолита выглядело почти как возвращение партизан с трофеями. Валера, увидев их, присвистнул.

— Ого, — сказал он. — «СФ‑двоечка». Откуда такая роскошь?

— С антресолей истории отечественной оборонки, — ответил Алексей.

— Я б сплясал, да ноги мерзнут, — честно признался Валера.

— Задача простая, — сказа Алексей. — Нам нужно десять комплектов плат для «Сферы», которые выдержат и мороз, и кривые руки. На гетинаксе это не делается. На этом — есть шанс.

— Понял, — серьёзно кивнул Валера. — Тогда гетинакс поедет в сельский клуб на «гирлянды из лампочек», а сюда — только броня.

Он аккуратно отложил гетинакс в сторону, достал новый лист. Попробовал согнуть — тот едва заметно пружинил и тут же выпрямлялся.

— Главное, сверла не спалить, — сказал он. — СФ‑2 штука твёрдая, зараза. И пыль от него потом неделю в носу.

— Зато целое, — заметил Алексей.

Он постоял, глядя, как Валера размечает первый комплект: карандашом обозначены контуры будущих плат, точки крепёжных отверстий, подгибы.

— Пилим, — с уважением сказал Валера, снимая ушанку и натягивая защитные очки. — С Богом, благословением КПСС и прочими мерами предосторожности.

Станок зажужжал снова, но звук был другим — плотным, уверенным. Сверло входило в стеклотекстолит с лёгким, ровным шуршанием. Лист не дрожал. Не трескался. Оставался плоским и упрямым, как характер старого токаря.

— Во, — удовлетворённо произнёс Валера, глянув на чистое отверстие. — Вот это — материал. Не то что ваш картон.

К моменту, когда первая партия заготовок была вырезана, в мастерской немного потеплело — или это руки от работы согрелись. На стружке стеклотекстолита лежал тонкий белый налёт, как мука. Валера шмыгал носом и шутил, что теперь у него стеклянные лёгкие, зато платы будут как танки.

— Ты только в паяльник не чихай, — предупредил Алексей. — Прозрачной корки нам ещё не хватало.

Первые платы на стеклотекстолитовой основе пошли под засверловку контактных площадок, затем — в сторону пайки. При первых же пробах стало видно разницу: фольга держалась, как приклеенная по всем правилам. Греть можно было дольше, не боясь, что она поползёт. Плата не коробилась от горячего паяльника, не хрустела.

— О, совсем другая песня, — сказала заглянувшая Люба, осторожно коснувшись пальцем края. — Тяжёленькая.

— Тяжёленькая — значит, серьёзная, — заметил Валера. — Будут потом говорить: «Советская техника тяжёлая, зато надёжная». А чего вы хотели, если её сначала замораживают, потом отогревают, потом по ней дети стучат?

— А мы ещё и по ней будем стучать, — добавил Алексей. — На испытаниях.

Он сел на табурет, придвинул к себе паяльник. В мастерской стояла та самая пограничная температура, когда пальцы уже не слушаются, но ещё можно работать, если не останавливаться. Паяльник стал не только инструментом, но и печкой: он время от времени подносил к жалу ладони, чувствуя сухое, жёсткое тепло.

Олово ложилось ровными блестящими каплями. Дорожки, выведенные Любой на схемах, оживали на жёлтом фоне стеклотекстолита — как магистрали на карте. Где‑то в дальнем углу макетного глухо стучал молоток, пахло канифолью, горячим металлом и чуть‑чуть — стекловолокном.

«В двадцать шестом, — отметил про себя Алексей, — я бы просто прописал в спецификации материал FR‑4, и всё. Кто‑нибудь в Китае выбрал бы нужную толщину, на заводе всё бы само приехало в коробке. А здесь, чтобы получилась по‑настоящему неубиваемая штука, нужно, чтобы где‑то у Михалыча десять лет лежала в кладовке пачка секретного текстолита. Чтобы её выпросили из закрытой темы, спрятали от списания, потом вспомнили в нужный момент и вынесли на свет божий».

Он аккуратно припаял очередной вывод, перевернул плату. Свет из окна тонко просвечивал через отверстия. Стеклотекстолит держался мёртво.

«И ещё нужна зима, — мелькнуло. — Такая, чтобы гетинакс трескался, как лёд на луже».

Он улыбнулся краем губ.

Советская техника получалась неубиваемой не потому, что кто‑то специально мечтал о «вечном приборе», а потому что, если сделать её «по минимуму», она не доживала даже до первого класса в сельской школе. Чтобы вообще родиться и дожить до пользователя, ей приходилось быть чуть ближе к бронеплите, чем к бытовому прибору.

— Чего ухмыляешься? — спросил Валера, таща к нему ещё одну заготовку.

— Думаю, — ответил Алексей. — Что наши «Сферы» будут весом с телевизор. Но зато ими можно будет гвозди забивать.

— Главное, чтобы в них гвозди не забивали, — отозвался Валера. — А если забьют — тоже неплохо, проверка на прочность.

Люба, присев на край стола, смотрела, как ложится припой.

— Ты понимаешь, — тихо сказала она, — что теперь каждая такая плата стоит… как три твоих зарплаты?

— Это если считать по чужим сметам, — отмахнулся Алексей. — А если по‑нашему — то ровно столько, сколько нужно, чтобы ребёнок в какой‑нибудь школе не увидел на табличке «Не работает. Не трогать».

Он ещё раз поднёс руки к паяльнику, согрел пальцы.

Снаружи за мутным стеклом медленно падал снег. Где‑то далеко ворчал дизель грузовика. Внутри мастерской старенькая лампа дневного света делала всё вокруг чуть синеватым, как на чёрно‑белой фотографии.

Работа шла своим ходом.

Десять плат для десяти Сфер. Тяжёлых, дорогих, но живучих. Сделанных не для витрины, а для того, чтобы пережить всё, что им приготовят мороз, дефицит, школьные парты и чужие руки.

Шаг за шагом, резистор за резистором, дорожка за дорожкой они выбирали не дешёвый вариант, а тот, который проживёт.

И это была, пожалуй, единственная роскошь, которую они могли себе позволить.