Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 38 Лед и разговоры

Осень во Владимире умела подкрадываться незаметно.

Ещё вчера, казалось, по Достоевского бежали мокрые студенты без шапок, а сегодня у ступенек главного корпуса лежал хрупкий, как стекло, лёд. Не снег — тонкая корка на лужах. Наступишь неаккуратно — ботинок уедет, а папка полетит по воздуху.

Алексей шёл к трамвайной остановке, держа папку под мышкой и осторожно выбирая места, куда ставить ноги. В КБ‑3 на сегодня было всё: бумаги после визита Григория Андреевича правили до вечера, теперь Наталья Сергеевна ушла на курсы, Михалыч — на планёрку, а «Сфера» стояла выключенной, с молчащим экраном.

«ЦУБ отдыхает, — подумал он. — Пусть хоть кто‑то сегодня не думает о плане».

У остановки уже толпился привычный набор лиц: женщина с авоськой, парень в вязаной шапке и старик с газетой «Правда». Трамвая не было, рельсы поблёскивали чёрным льдом. Под ногами хрустел песок, вперемешку с солью.

— Товарищ Морозов?

Он повернул голову.

Анна стояла чуть в стороне от толпы, застёгивая на себе светлое пальто. На шее — шерстяной шарф, кончик шарфа выбился из‑под воротника и жил своей жизнью. В руке — сумка с торчащим краем знакомой многотиражки.

— Добрый вечер, — сказал Алексей. — Опять вы за нами следите.

— Это вы от меня бегаете, — возразила Анна. — В КБ вас днём не поймаешь, всё «занят, занят, потом».

Она прищурилась:

— Папка… Это вы откуда сейчас?

— Из того самого КБ, — кивнул он. — Документы дорабатывали.

Анна оглянулась на рельсы.

— Трамвай всё равно ждать. У вас планы на вечер есть?

В голове у него на автомате всплыло: «подправить схему кассетного блока, подумать над форматом загруженных массивов».

Вслух он сказал:

— Плана нет. План у нас в табличке висит.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась она. — Пойдёмте на каток.

Он моргнул.

— Куда?

— На каток, — повторила Анна, как будто это очевидно. — На стадионе, у ДК. Залили уже.

Она посмотрела на его ботинки.

— Размер какой у вас?

— Разумный, — осторожно ответил он. — Анна Львовна, боюсь, я не тот объект, который стоит выводить на лёд. У нас в ТЗ такое не было.

— Вы всё время так делаете? — спросила она. — Сначала ТЗ, потом жизнь?

Он хотел сказать «да», но вовремя вспомнил, что это звучит печально.

— У нас на объекте нельзя без технических условий, — поправился Алексей. — Вдруг лёд не рассчитан на мою массу.

— Это мы проверим, — сказала Анна. — Трамвая всё равно ждать, а от катка до трамвая — одна остановка пешком.

Она на секунду задумалась.

— Мне нужен живой инженер, — сказала отрывисто. — Не чертёж, не фотография, не цитата из пояснительной. Живой. На льду он живее всего.

Она чуть улыбнулась.

— И, кстати, отличная возможность взять вас без согласования с Седых.

Этот аргумент был неожиданно точен.

Алексей посмотрел в сторону, где должен был появиться трамвай. Рельсы — пустые. Вечерний туман по улице полз медленно, как очередь в буфет.

«В моём времени я бы сейчас дошёл до метро, забился домой и врубил новости, — мелькнуло. — Здесь метро нет. Новости те же, а тумана больше».

— Ладно, — сказал он. \

— Вот и хорошо, — кивнула Анна. — Пойдёмте, пока вы не передумали.

Каток встретил их светом прожекторов и звуком далёкой музыки. Где‑то хрипел громкоговоритель, вытаскивая из эфира радио песню про что‑то весёлое и беззаботное. Над льдом висели клочья холодного тумана. Воздух резал лёгкие.

У проката коньков стояли те же очереди, что в гастроном за «Белочкой», только лица моложе. Мальчишки в ушанках, девчонки в платках, хмурые парни с сигаретами, прячущимися в ладони.

— Два сорок третьих, — уверенно сказала Анна в окошко. — И шнурки, если есть нормальные.

— Нету «нормальных», — сказал мужчина по ту сторону. — Есть только шнурки.

Он выдал им пару коньков с побитыми ботинками. Металл на лезвиях был потёртый, как рабочий вал на старой машине.

— Вы точно уверены, что это хорошая идея? — уточнил Алексей, усаживаясь на деревянную скамью.

— Поздно, — сказала Анна. — Вы уже записаны в план.

Она ловко стянула сапоги и начала затягивать шнурки. Движения — уверенные, без суеты. Видно, не первый раз.

Алексей глянул на свои ботинки, затем на коньки. Воспоминания о последнем катке где‑то в детстве всплыли неясными картинками: ледяная горка, чужие перчатки, мокрые носки. Коньков он не помнил совсем.

«Ну, — вздохнул он. — В крайнем случае будет эксперимент по динамике падения».

Он завязал шнурки как смог. Встал — полтора шага по дереву — и сразу понял, что земля под ним закончилась и превратилась в скользкий металл. Центр тяжести уехал куда‑то в сторону.

Анна уже стояла на льду. Катается она явно давно: уверенно разгоняется, разворачивается, отталкивается назад.

— Ну, давайте, — крикнула она. — Инженер, который боится льда, — это неправдоподобно.

Он сделал первый шаг с бортика на лёд.

Лёд ответил тем, что ноги разъехались в разные стороны. Папка с документацией, оставленная на лавке, как будто с интересом наблюдала за полётом своего владельца.

Удар о лёд вышел чёткий, короткий. Холод пополз от копчика вверх.

Анна подкатилось ближе, чуть согнувшись от смеха.

— Ничего, — сказала она, протягивая руку. — Лёд — он как новая техника. Сначала пару раз шлёпнешься, потом начинаешь понимать, где у него узкие места.

Алексей ухватился за её руку и поднялся. Баланс нашёлся, но явно временно.

— Обычно я сначала читаю документацию, — сказал он. — А потом шлёпаюсь.

— Тут документации нет, — отрезала Анна. — Тут у нас опытным путём.

Она плавно повела его по кругу, держась за рукав. Каждое его движение отдавалось в плечо. Лёд шуршал под лезвиями. Вдох — холодный, выдох — белый.

По кругу кто‑то мчался, как олимпийский чемпион. Кто‑то медленно переставлял ноги, вцепившись в друга. Под музыку сцена выглядела почти как в кино, только холод был настоящим.

— Так, ладно, — сказала Анна через пару кругов. — Теперь отпускаю.

— Простите, что делаете? — уточнил Алексей.

— Отпускаю, — повторила она. — Вам же надо понять, что вы сами держитесь, а не я вас тащу.

Она убрала руку.

На секунду показалось, что мир замер. Лёд под ногами стал сам по себе, воздух — сам по себе, музыка — отдельно.

Алексей сделал ещё шаг. Потом ещё. Тело, которое целый день сидело на стуле, вдруг вспомнило, что у него есть мышцы не только в пальцах.

Он уже почти поверил, что всё под контролем, когда сзади кто‑то проехал слишком близко. Порыв воздуха, лёгкий удар в локоть — и лёд снова оказался ближе, чем хотелось.

На этот раз он успел сгруппироваться, удар получился мягче. Анна, остановившись рядом, кивнула одобрительно.

— Уже лучше, — сказала она. — В следующий раз, падая, будете подбирать вариант падения получше.

Она улыбнулась.

— Ну что, инженер, ощущаете прогресс?

— Ощущаю боль, — честно ответил он. — Но прогресс, кажется, её догоняет.

Он встряхнул рукой, отряхивая снег с варежки.

Они покатились дальше. Через несколько минут движения стали менее деревянными, лёд перестал казаться враждебным, а удары по копчику растворились в общем холоде.

Музыка сменилась какой‑то лирической песней. Лёд под прожекторами блестел, как плохо лужёная плата.

— Вы себе даже на отдых техпроцесс придумываете, — сказала Анна. — Лёд — как новая техника, падения — как отказы, прогресс — как самотест.

Алексей на секунду задумался.

— А у вас, Анна, — спросил он, — самотест для текстов есть?

— Есть, — ответила она сразу. — Называется «мне самой не стыдно».

Она чуть сдержала скорость.

— Я когда первую статью о вас писала, долго думала: кто вообще меня читает? Те, кто в теме, и так всё знают. Те, кто не в теме, увидят незнакоме слова и пролистают.

Она посмотрела на него.

— А мне хочется, чтобы человек, который никогда не видел ЭВМ, прочитал и захотел хотя бы понять, что вы там делаете. Понять, не просто отметить галочку «передовой опыт».

Лёд под ними тихо шуршал.

— Передовики у нас и так каждый день, — продолжила она. — Бригадир передовой, токарь передовой, доярка передовая. Я уже во сне эти передовые фамилии вижу.

Она усмехнулась.

— А мне хотелось бы написать про людей, у которых в голове такие штуки, рядом с которыми любые передовики выглядят как школьные поделки.

— Волшебники науки, — сказал Алексей. — Вы это словосочетание в статье употребляли.

— Употребляла, — не отрицала она. — Меня за него потом аккуратно пожурили: «Уберите мистику, товарищ Смирнова. У нас всё материалистично».

Она пожала плечами.

— А я всё равно так думаю. Вот вы, например.

Алексей чуть не споткнулся не о лёд, а о тон.

— Я, — осторожно сказал он, — типичный инженер. Папка, кульман, ГОСТ, график. Где вы тут волшебство нашли?

Анна задумчиво посмотрела на него.

— Вы взяли железную коробку, — сказала она, — пару десятков микросхем, телевизор и магнитофон.

Она отвела взгляд на тёмный угол катка, будто там стояла их «Сфера».

— И сказали: «Здесь будет машина, которая сможет разговаривать с человеком на понятных ему обозначениях и помогать ему считать».

Она улыбнулась чуть растерянно.

— Вы понимаете, что для нормального человека это звучит как магия?

Алексей поскреб затылок.

— Зачем? — продолжала она. — Вы же всё это делаете не ради премии.

Некоторое время он молчал. Каток внезапно снова стал требовать внимания.

«Вот сейчас, — подумал он, — вот сейчас меня спрашивают то, чего я сам себе не формулировал. Спасибо».

— Я это делаю, — произнёс он спустя паузу, — потому что не могу не делать.

Он сам удивился, как честно вышло.

— В моём… — он едва не сказал «времени», — в моей голове уже есть картинка, как это должно работать.

Он искоса посмотрел на неё.

— И если я её не вытащу наружу в железо, она меня изнутри съест. Вот и всё волшебство.

Анна какое‑то время молчала. Потом тихо сказала:

— А мне иногда кажется, что если я не напишу про таких людей, то меня съест что‑то другое.

Она замедлилась, подбирая слова.

— Я же тоже не всегда была частью «заводской многотиражки». Всегда писать про то, как прошло совещание, это…

Она поморщилась.

— … как каждый день штамповать одну и ту же формулу.

— Повторение — мать застоя, — заметил Алексей.

— Я бы сказала — отчётности, — поправила она. — Но да.

Она сильнее оттолкнулась коньком.

— Я когда в институте училась, — продолжила Анна, — мечтала писать большие очерки. Настоящие. Не про «перевыполнили норму на семь процентов», а про людей, которые двигают что‑то так, что оно потом не откатывается назад.

Она посмотрела ему в глаза.

— Про таких, как вы.

Лёд под ними вдруг показался тоньше.

— Вы сильно идеализируете, — сказал Алексей, пытаясь уйти в иронию. — Если бы вы видели нас ночью, когда кассета в очередной раз портит массив, вы бы выбрали для очерка доярку. Там всё честнее: подоил — есть молоко.

Анна помолчала.

— Но всё равно это другая линия. Быт можно описывать бесконечно, он никуда не денется. А вот такие вещи…

Она чуть стукнула коньком по льду.

— Даже если у вас получится только один такой прибор, всё равно останется след.

Слово «след» на льду прозвучало особенно.

Алексей вдруг поймал себя на том, что смотрит не на грохочущую трибуну, не на плакат «Физики — гордость страны», а на её щёки, порозовевшие от холода, и на тонкую полоску волос под шапкой.

«Плохо, — отметил он. — Это уже не про проект».

— Один прибор, — медленно сказал он, — это, может быть, и не очень много.

Он сам не заметил, как перешёл на другой тон.

— Через…

Язык уже набирал знакомую цифру. «Десять лет» стояло перед глазами, как надпись на экране.

— Через несколько лет, — резко поправился он, — если всё пойдёт как надо, такие машины будут не только в НИИ.

Анна вслушалась.

— Где «не только»? — уточнила она.

«В квартирах, в школах, в пыльных комнатах с коврами, — отозвалось у него. — На столах у обычных пацанов вроде того рыжего Миши. В общаге у каждого второго студента. В кружках, на кухнях… стоп, это уже лишнее».

— В школах, в Домах пионеров, — сказал он вслух. — Может быть, на некоторых предприятиях в бухгалтериях.

Он пожал плечами.

— Это же нормальный ход вещей. Сначала большие машины стоят за стеклом, потом чуть поменьше появляются в отдельных комнатах, потом они вообще переезжают ближе к людям.

Он вдруг усмехнулся.

— Вы же не удивляетесь, что у нас не один телефон на город?

— Телефон — это телефон, — возразила Анна. — А тут…

Она повела рукой, будто рисуя в воздухе прямоугольник экрана.

— Тут машина, которая…

Она замялась.

— … которая умеет больше, чем просто считать.

— В документах — только считать, — автоматически сказал Алексей. — Всё остальное — по инициативе операторов.

— Ну вот, — вздохнула она. — Опять ТЗ.

Она чуть посмотрела вниз, на лёд, потом обратно на него.

— Вы когда это говорите… — тихо добавила Анна, — у вас глаза по‑другому смотрят.

— Как? — насторожился он.

— Как у человека, который видел это уже где‑то, — сказала она. — Будто для вас это не «если», а «когда».

Холод вдруг стал ярче. Где‑то рядом грохнуло чьё‑то падение, кто‑то рассмеялся, зазвучали чужие голоса. Всё — обычное. А у него внутри — короткий, чёткий звуковой импульс тревоги.

«Стоп. Вот сюда не идти».

Он словно сбросил с плеч невидимые хлопья льда, улыбнулся привычно сухо.

— Профессиональная деформация, — сказал он. — Когда много лет думаешь схемами, мозг любит достраивать картинку вперёд.

Он кивнул в сторону воображаемой панели.

— Задал начальные условия — и пошёл считать дальше. Даже если вокруг лёд и пальцы мёрзнут.

Анна смотрела на него не совсем по‑журналистски. Слишком внимательно для стандартного «собеседника».

— Понятно, — медленно сказала она. — Это у вас такой внутренний калькулятор.

Она чуть улыбнулась.

— А у меня — внутренний диктофон. Всё записывает. Даже когда я этого не хочу.

— У меня просьба, — сказал Алексей. — Всё, что внутренний калькулятор насчитал сегодня на льду, в газету не писать.

Анна рассмеялась.

— Не переживайте, — сказала она. — Если я начну в многотиражке писать, что «через несколько лет в каждой школе будет ЭВМ на столе», меня сначала отправят в отдел науки, а потом на психиатрическую консультацию.

Она сделала плавный разворот.

— Мне это интересно как человеку, — добавила она уже тише. — Не как журналисту.

Слова прозвучали просто. Без пафоса. От этого они были опаснее всего.

Они ещё какое‑то время катались молча. Лёд стал знакомым, падения — реже, дыхание — ровнее. Где‑то у бортика стояли парами, держась за руки. Стадион жил своей жизнью: кто‑то смеялся, кто‑то спорил, кто‑то просто скользил круг за кругом, как цикл в программе.

— Ладно, — сказала наконец Анна. — А то вы завтра в КБ уснёте над своим ЦУБом. Пора возвращать вас в систему.

— Система отпускает временно, — согласился Алексей. — На катки и овощебазы.

— До овощебазы ещё доживём, — вздохнула она. — Её же нам скоро по разнарядке.

Она повернула к выходу.

— А вот каток надо ловить, пока лёд есть.

Снимать коньки оказалось почти так же трудно, как натягивать. Ноги ощутили возвращение к нормальному контакту с землёй и возмутились. Скамейка была холодной, пальцы в перчатках плохо слушались.

Анна сунула билеты прокатчику, они сдали коньки и вышли на улицу. Воздух показался мягче, чем над льдом, хотя температура, скорее всего, был тот же.

До трамвайной остановки было минут пять пешком. Они шли рядом, слыша, как хрустит под ногами ночной иней.

— Спасибо вам, — сказала Анна внезапно.

— За каток? — удивился Алексей. — Это вы меня вытащили, я тут при чём?

— За то, что не отмахнулись, — уточнила она. — У нас многие инженеры считают, что любые разговоры вне плана — это пустая трата времени.

— Я тоже так считаю, — сказал он. — Но иногда система даёт сбой.

Она усмехнулась.

— Сбой в хорошую сторону, — сказала Анна. — Я хоть посмотрела, как вы падаете.

Она задумалась.

— Вы когда падаете, кстати, тоже похожи на инженера.

— Это как? — искренне заинтересовался он.

— Сначала считаете, куда лучше падать, — объяснила она. — А уж потом падаете.

Она посмотрела вперёд, где вдалеке уже виднелись огоньки трамвайной площадки.

— Я вот думаю, — сказала Анна, — вы всё время в этих своих схемах. У вас есть кто‑нибудь, кто напоминает, что кроме схем есть лёд, кино, каток?

'Был, — всплыло из другой жизни. — Люди, с которыми обсуждали сериалы, отпуск, покупку стиральной машины. Чат, где можно было кинуть картинку вместо ответа.

И сейчас… сейчас у меня вместо человека — ЦУБ и кассета.

А здесь — остановка, трамвай, девушка с шарфом. И слишком мало гарантий, что я завтра не проснусь опять в другом времени, или что систему не выключат сверху'.

— Есть вы, — сказал он неожиданно для себя. — Сегодня.

Анна остановилась на секунду.

— Жаль, что вы сегодня какой-то немного замороженный, товарищ Морозов, простите за каламбур, — сказала она. — Но я запомню.

Трамвай как раз подъехал, жалобно лязгнув дверями. Люди потянулись к ступенькам. Анна повернулась к нему.

— Мой номер, — сказала она. — А ваш какой?

— Не этот, — ответил он.

— Тогда… — она чуть улыбнулась, — если вдруг у вас появится время, когда вы не будете спасать табличные формулы и магнитные ленты, загляните в редакцию.

Она кивнула в сторону города.

— У нас там есть чай, не самый плохой, и пишущая машинка, которая пока ещё не стала клавиатурой.

Она шагнула на подножку.

— И внутренний диктофон, — добавила уже из дверей. — Ему тоже иногда нужно питание.

Двери закрылись, трамвай тронулся. Через запотевшее стекло он видел только размытую тёмную фигуру и белый овал лица, который быстро превратился в светлое пятно.

Алексей ещё минуту стоял на остановке, чувствуя, как холод пробирается под пальто. В руке — привычная тяжесть папки. В ногах — непривычная лёгкость после льда.

«Любое сближение — риск, — сказал внутренний голос. — Чем ближе люди, тем больше вероятность, что ты обронишь что‑то лишнее. Слово. Намёк. Историю, которой пока нет».

Он вдохнул холодный воздух.

«Но если всё время ходить только по коридору „КБ — общежитие — машзал“, — добавил другой голос, — ты к моменту полноценного серийного запуска „Сферы“ превратишься в те самые табличные формулы. Человекоподобное ТЗ».

Он усмехнулся сам себе, поднял воротник и пошёл к следующей остановке.

Лёд трещал под ногами, асфальт скользил, как плохая пайка. В голове вперемешку крутились кадры: мигающий курсор, треск кассеты, Григорий Андреевич с портфелем, Анна, смеющаяся над его падением.

Он внезапно почувствовал, что хочет поскорее добраться до своей комнаты, снять мокрые носки и на листке в тетради нарисовать маленькую стрелку: «Лёд. Анна. Не забыть».

А уж завтра можно будет снова стать человеком, который терпеливо объясняет начальству, почему ХР‑3 должен быть закрыт крышкой, а кассета — шуметь только по команде.

Сегодня у него, совершенно неожиданно, получилось чувствовать, что он живой. И что где‑то между схемой ЦУБа и льдом под коньками есть тонкий, но реальный мостик, по которому можно пройти так же аккуратно, как по свежему льду в детстве.

Чтобы и не провалиться, и всё‑таки добраться до другого берега.