Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 52 Заводские реалии

Утром его разбудил не будильник и не гул вентилятора в машинном зале. Телефон. Точнее, даже не телефон, а соседка, которая стучала в дверь и приговаривала: «Товарищ Морозов, вас к телефону!»

Алексей нашарил тапочки под кроватью и вышел в коридор, где на тумбочке стоял общий аппарат.

— Морозов слушает.

— Это я, — голос Михалыча звучал так, будто он уже три часа где-то ругался. — Подъём. Через час у проходной. Едем смотреть, как «Сфера» на людях себя чувствует.

— Уже… сегодня?

— Вчера надо было, — отрезал Иван Михайлович. — Орловский завод. Опытный цех.

Трубка щёлкнула.

Алексей пару секунд стоял и смотрел на замызганные квадраты линолеума в коридоре. Потом негромко выругался, вернулся в комнату и пошёл искать в шкафу чистую рубашку.

Февраль выдался промозглым. Владимирский снег превратился в грязную кашу, ветер забирался под пальто, как любопытный котёнок.

У проходной «Электронмаша» уже стоял облупленный «рафик» с табличкой «Орёл». Рядом — Михалыч, в своём вечном пиджаке и вязаной шапке, а ещё водитель с лицом, на котором была написана вечная ненависть ко всем командировкам сразу.

— Сел? — спросил Иван Михайлович, когда Алексей забрался внутрь.

— Сел, — подтвердил Алексей, пристёгиваясь ремнём, который давно уже ничего не держал.

— Тогда поехали узнавать, кто из нас больше фантазёр — конструктор или технолог.

Орёл встретил низким небом, серым снегом по колено и бесконечным заводским забором. У проходной стоял охранник с таким видом, будто он один держал оборону от НАТО.

Пропуска проверяли долго. Потом повели по двору, мимо кирпичных корпусов с выбитыми стёклами и плакатами «Пятилетку — досрочно!». Под ногами хлюпало.

— Люблю производство, — бросил Михалыч через плечо. — Оно сразу отрезвляет.

Корпус опытного цеха внутри оказался лучше, чем снаружи: светлее, теплее и громче. Жужжали вытяжки, шипели травильные ванны, грохотали прессы. Пахло кислотой, маслом и железом.

Скоро их встретили. Откуда-то из глубины цеха появился невысокий крепкий мужчина в белом халате поверх ватника.

— Лебедев, — представился он, протягивая руку. — Технолог по печатным платам. Значит, вы у нас «головные».

Он сказал это без издёвки, но и без почтения. Констатация факта: вот те, из-за кого у него проблемы.

— Ильин, — ответил Михалыч. — Главный конструктор. Это Морозов, по нашей ЭВМ.

— Пошли смотреть ваши шедевры, — сказал Лебедев. — А вы заодно посмотрите, где мы нагрешили.

Печатные платы лежали на стеллаже, как листы непропечённого теста. Матовые, с дорожками, местами серебристо-блестящими, местами — мутными.

Лебедев ткнул пальцем в одну.

— Вот, — сказал он. — Ваш ЦУБ. Серия «ноль один».

Алексей наклонился. Узнал рисунок. Его контуры, его любимая «шахматка» блокировочных конденсаторов, его аккуратно разведённые крест-накрест адресные шины.

И — его ошибки.

— Заливка, — сказал Лебедев. — Видите?

В местах, где на кальке были тонкие дорожки, на реальной плате получались то толстые наплывы меди, то разрывы. Где-то между ними травитель не добирал, где-то переедал.

— У нас линия по техпроцессу держит минимум четыре десятых миллиметра, — сказал Лебедев. — Всё, что ниже, — лотерея. А у вас вон — две десятых.

Он ткнул заострённым ногтем в участок, где Алексей когда-то гордился экономией места.

— Это вот что за выкрутасы?

Алексей почувствовал, как где-то под рёбрами поднимается знакомое: «так надо, это красиво, так правильно». В его двадцать первом веке любой САПР бы проглотил этот рисунок, а завод в Китае сделал бы без вопросов. Здесь — кислота, старая линия и человек в ватнике.

— Это мультиплексор, — сухо сказал он. — Хотел уместить в одном слое.

— Хотели — уместили, — не моргнув, ответил Лебедев. — А теперь скажите спасибо, что это только макет. Если мы с этим в серию пойдём, половина плат уйдёт на выброс. А я потом буду на собрании объяснять, что «головной разработчик» любит тонкие дорожки.

Михалыч кашлянул.

— То есть, — медленно сказал он, — с линией ноль-четыре вы ещё можете жить. До этого вы жили с пятью?

— Смотря где, — пожал плечами Лебедев. — Но меньше четырёх нам лучше бы не надо, Иван Михайлович. Наша ванна этого не любит.

— Понятно, — сказал Михалыч. Повернулся к Алексею. — Ну вот, Лёша. Знакомься с реальной жизнью платы.

Алексей провёл пальцем вдоль тонкой, почти прозрачной дорожки.

В голове всплыла картинка: ноутбук, герберы, галочка «0,15 мм min», автоматический DRC. Письмо от фабрики: «No problem, we can do 6/6 mil».

Здесь никому не было дела до милов.

— Если я увеличу дорожку до четырёх десятых, — тихо сказал он, — я влезу в поле?

— На кульман принесёшь — посмотрим, — ответил Михалыч. — С вилами не побегут. С линейкой.

— Ты только не забудь, — вмешался Лебедев, — что у тебя там уже площадки под конденсаторы и отверстия под разъёмы. Всё одновременно.

— Кстати, про разъёмы, — внезапно сказал кто-то за спиной.

Они обернулись. К ним подходил другой мужчина, повыше и суше, с чертами человека, который всю жизнь что-то выравнивал и сверял.

— Копылов, начальник участка мехобработки, — представился он. — С вашими корпусами у нас тоже некоторым проблемы возникли.

На стол он положил металлическую крышку корпуса БВП-1. Первую, орловскую. Валерин прототип, уже чуть кривоватый. И рядом — бумагу со схемой отверстий.

— Смотрите, — сказал Копылов, тыкая в ряды круглых отверстий. — У нас штамп вот такой.

Он достал из ящика тяжёлую железную плиту с блестящими цилиндрами-пальцами.

— Шаг десять миллиметров. Мы под него весь парк наладили. А у вас…

Он развернул чертёж Алексея, где аккуратный ряд отверстий под разъём ВКУ стоял на шаге 12,5.

— Тут сколько? — спросил он.

— Двенадцать с половиной, — честно сказал Алексей.

— Вот и я вижу, что двенадцать с половиной, — сухо ответил Копылов. — А штамп у меня — десять. Значит, или я делаю новый штамп — это месяц, новый комплект оснастки, или мои ребята будут каждое отверстие досверливать в тисках. С перекосом, матом и браком.

Он поднял крышку. Края некоторых отверстий были съедены напильником — там, где отверстие пытались «дотянуть» до нужного размера.

— Это учебные пилотные, мы руки набиваем, — пояснил Копылов. — А когда пойдёт пятьсот штук в год, они мне этим напильником всю бригаду покалечат.

В воздухе повисло молчание.

— Эмаль ещё, — добавил Лебедев, словно мимоходом. — Вы в документации указали покрытие корпуса «эмаль ПФ‑170 дымчато-серая». Мы такую в глаза не видели. У нас по номенклатуре — ПФ‑115 серая, ПФ‑133 чёрная. Ещё зелёная есть, мерзкая. Всё.

— Я что нашёл в ГОСТе, то и написал, — осторожно заметил Алексей.

— В ГОСТе много чего написано, — вздохнул Лебедев. — Там и про анодирование золотом есть. Только у нас золото не порошком, а в зубах носят.

— Нам без разницы, какого она цвета, — вмешался Копылов. — Главное, чтобы не облезла на третьей протирке ветошью.

Михалыч посмотрел на Алексея.

— Ну, что скажешь, ведущий? — спросил он мягко.

Алексей вдохнул. Выдохнул.

До этого момента всё было на бумаге. Орёл там, Владимир здесь, связь — телефон и конверты. Сейчас схема упёрлась лбом в железо. Дорожка — в травильную ванну, отверстие — в штамп, эмаль — в бочку на складах.

— По дорожкам, — сказал он, — я перерисую. Волевым усилием. Принесу вам новую редакцию с четырьмя десятыми и нормальными отступами. Только вы нам обещаете, что по этой редакции будете травить без художеств.

— Если уложитесь в наши минимумы, — кивнул Лебедев, — обещать не буду, но постараемся. По крайней мере, перестану вот это…

Он ткнул в место, где тонкая дорожка превратилась в пятно.

— … называть плохими словами.

— По отверстиям, — продолжил Алексей, — могу я подвинуть разъём под ваш штамп?

Он забрал у Копылова чертёж, мысленно прикинул. Разъём можно чуть опустить, чуть сдвинуть. Внутри корпуса останется место под плату, снаружи телевизор всё равно соединяется кабелем.

— Если мы делаем шаг десять, — сказал он, чертя в воздухе, — отступаем на два миллиметра вправо, разъём встаёт. Вам штамп тот же, мне — та же электрическая длина. Пойдёт?

— Если опробуем и не будет цепляться, — задумчиво ответил Копылов, — пойдёт. Я даже рад буду. Новый штамп — это мне потом семь совещаний.

— По эмали, — Алексей криво усмехнулся. — ПФ‑170 забываем. Пишем вашу ПФ‑115 серую. Это лучшее, что есть в вашей палитре. Только давайте договоримся, что не зелёную. Детям и так страшно. Так что если не ПФ-115, то тогда хотя бы ПФ-133.

Копылов хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Зелёную на сельхозтехнику оставим.

Экскурсия по заводу заняла полдня.

Их провели мимо травильной линии — длинного стального корыта с булькающей жидкостью и цепями, на которых медленно покачивались будущие платы. Лебедев объяснил, как они ловят баланс между недотравом и перетравливанием. Там же показал нишу, где аккуратно складывали дефектные платы: «Ваших тут пока немного, но будут, если продолжите рисовать волоски».

Потом — в покрасочную: помещение с висящими на крюках крышками, струёй серой эмали и женщиной в респираторе, которая на автомате водила пистолетом туда-сюда, как художник-абстракционист. На полу — полосы краски, лестницы и старые газеты.

— Вот, — сказал Копылов. — Видите? Цвет один, шаг отверстий один, форма одна. Чем меньше вы нам сюрпризов подсунете, тем больше будет детей, а не брака.

В механическом показали штампы. Тяжёлые, как приговор. На стене висела таблица размеров: шаги, диаметры, допуски.

— Мы под ваши корпуса сделали новый комплект, — сказал Копылов. — Но если вы ещё раз решите подвинуть отверстия на три миллиметра, «чтобы красиво было», мы с вами лично в термокамеру зайдём, поговорим.

— Буду думать, — пообещал Алексей. — Не только о том, чем рисую, но и чем сверлят.

В заводской столовой кормить их не стали — «командировочным не положено», но дали полчаса посидеть с чаем у окна. За окном метель мотала на ветру ленточки снежной корки.

— Ну что, — спросил Михалыч, когда они остались вдвоём, — страшно?

Алексей потёр переносицу.

Михалыч откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то мимо Алексея.

— Понимаешь, Лёша, — тихо сказал он, — схемы мы с тобой можем рисовать какие угодно. Хоть семнадцать уровней, хоть золотые дорожки. Бумага всё стерпит. А цех — нет. Цех — это реактор. Туда суёшь свою идею — она или выживает, или распадается.

— Вы раньше не говорили, что любите метафоры, — сказал Алексей.

— А ты раньше не рисовал мне дорожек по две десятых, — ответил Михалыч. Помолчал. — Я сюда двадцать лет езжу. Сначала лампы, потом транзисторы, теперь мы с тобой с ЭВМ сюда припёрлись. И каждый раз одно и то же. Конструктор хочет, чтобы «как в книжке». Технолог хочет, чтобы «как в прошлый раз». Моя работа — сделать так, чтобы они друг друга не убили.

Он посмотрел прямо.

— Я за тебя тут разговаривать не буду. Я буду переводить. Ты мне говори, что тебе жизненно нужно. Не «хочу», а «без этого не полетит». Я из этого сделаю список. Остальное отдадим Орлу на откуп.

Алексей усмехнулся.

— Список у меня есть, — сказал он. — Самотест, детектор питания, нормальный жгут, стеклотекстолит, магнитофон с фазой. А вот с дырками в корпусе — это я могу и пережить. И с конденсаторами один на две микросхемы — если линия у них не совсем дохлая.

— Вот, уже разговор, — одобрил Михалыч. — Это называется «жизнеспособная ЭВМ». Не идеальная. Живая.

Алексей кивнул. Где-то внутри осталась лёгкая боль от того, что его красивый чертёж будут перекраивать. Но поверх этой боли уже ложилось другое: странное, рабочее спокойствие. Это не катастрофа. Это ещё один шаг. Как всегда.

Обратно ехали в том же пустом «рафике». Дорога трясла, сзади гремели железные ящики — то ли для штампов, то ли для чьих-то ботинок.

Михалыч задремал, запрокинув голову, и храпел, как тихий дизель. Водитель слушал радио, где бодрый голос рассказывал про повышение урожайности.

Алексей смотрел в замороженное окно, где вместо пейзажа текли полосы света.

Он мысленно перебирал, что придётся менять. Где дорожку утолстить, где площадку подвинуть, где вид корпуса подправить. В голове сложился список задач: временная редакция «1.5» для Орла. Потом вторая — для цеха. Потом — третья.

Где-то между «толщиной дорожки» и «шагом отверстий» всплыла картинка совсем другая: школьный кабинет, восьмиклассник у «Сферы», учительница, которая не боится нажать кнопку. И совсем не важно, что сзади под крышкой разъём типа ХР спрятан под глухой стальной пластиной, отверстия посажены на шаг десять, а конденсаторы стоят не под каждой микросхемой, а через одну. Главное, чтобы курсор мигал, а таблица умножения не разваливалась при каждом чихе сети.

— Чего там думаешь? — спросил вдруг Михалыч, не открывая глаз.

— Про шаг десять и четыре десятых, — ответил Алексей. — И про то, что мне придётся ещё неделю возиться с калькой.

— Зато, — пробурчал Михалыч, — ты видишь, как твоя калька превращается в железо и ругань. Тоже опыт.

Он приоткрыл один глаз.

— Не переживай, Лёша. Мы им ещё покажем, как можно нормально делать. Они нам — как нельзя. А по дороге встретимся где-то посередине. Это и будет «Сфера».

Алексей усмехнулся.

— Вы, Иван Михайлович, романтик.

— Я? — Михалыч фыркнул. — Я реалист. Романтик — это ты, со своими фазовыми кодами и служебными разъёмами. Просто у нас с тобой совпало, что реализм иногда требует романтизма. Чтобы вообще чем-то интересным заниматься.

Он снова закрыл глаза.

Алексей посмотрел на его профиль, на усталые складки вокруг глаз, на руки, которые держали не только паяльник, но и все эти долгие годы командировок и переговоров между НИИ и заводами.

Уважение — штука тихая. Без фанфар. Просто в какой-то момент понимаешь, что без этого человека твоя аккуратная схема так и останется рисунком на кальке.

Снаружи мимо проезжали серые поля и чёрные линии телеграфных столбов. Где-то там, на одном из поворотов зимнего шоссе, лежала новая редакция платы ЦУБа. Толще, грубее, живее.

«Шаг за шагом», — подумал Алексей.

И впервые за день ему стало по-настоящему тепло.