Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 59 Вечерний класс

В «Волге» было тепло, но неуютно: печка работала в одном режиме — «Ташкент». Седых сидел рядом, как положено начальнику КБ в официальной поездке: ровно, чуть деревянно, с папкой на коленях. Папка выглядела так, будто внутри лежали не ведомости для гороно, а его собственные нервы.

До завода доехали быстро. Внутри у Алексея ещё держалось спокойное «машина пережила, значит, и мы переживём». Но в проходной и в коридорах НИИ спокойствие обычно стиралось казённым паркетом: скрипнешь — и вспоминаешь, что сейчас тебя ждут бумаги, объяснения и чей‑то взгляд, в котором «молодцы» всегда звучит как «пока живёте».

Седых не повёл их в кабинет. Вместо этого он остановился у стенда объявлений и ткнул пальцем в листок.

— Вот. На завтра. — И сразу добавил, будто оправдывался: — Просили «показать на месте». Пединститут, гороно… и, — он скосил глаза, — вечерники.

— Вечерники? — переспросил Алексей.

— Вечерняя школа при ПТУ. — Седых понизил голос. — В нашем же районе. Им дали класс под «вычислительную подготовку». Им, видите ли, надо, чтобы рабочие кадры… — он оборвал фразу и махнул рукой. — Короче: десять «Сфер» там стоят. Пойдёте?

«Пойдёте» у Седых значило «иначе всё равно заставлю, просто через приказ». Алексей кивнул.

— Пойдём. Только без торжеств, — сказал он.

Седых криво усмехнулся.

— Какие торжества, Морозов? Там люди после смены. Если они вообще дойдут до кабинета — это уже праздник.

Вечером они пошли втроём: Алексей, Люба и Евгений. Седых, как выяснилось, был «очень занят» — то есть внезапно вспомнил про срочную планёрку в министерстве, которую нельзя перенести. Это было даже правильно: когда начальник рядом, люди чаще смотрят на него, а не на машину.

Дорога до ПТУ была недолгой. Двор — мокрый, фонари — мутные. Внутри пахло краской, свежей штукатуркой и табаком, который въелся в стены задолго до того, как здесь придумали «вычислительную подготовку».

Кабинет нашли по табличке: «КЛАСС ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ ТЕХНИКИ». Слово «техника» было выведено чуть косо, но старательно, через трафарет.

Дверь открыла женщина лет сорока пяти — с короткой стрижкой и глазами человека, который умеет держать аудиторию не потому, что любит людей, а потому, что иначе они сядут на голову.

— Вы из НИИ? — спросила она без приветствия.

— По сопровождению, — автоматически сказал Алексей. Теперь это была их универсальная валюта.

— Я — Мария Константиновна, — представилась женщина. — У нас вечерняя группа. Слесари, токари, электрики. После смены. Если вы им что-то начнёте объяснять долго — они уснут.

— Мы тоже, — вставил Евгений, и Люба на секунду так посмотрела на него, будто проверяла, можно ли в ПТУ шутить. Евгений сделал вид, что не заметил.

— Мы не объяснять, — поправил Алексей. — Мы посмотреть. И… если что — помочь.

Мария Константиновна кивнула и отступила в сторону.

Кабинет был длинный, вытянутый. Вдоль стен — десять столов. На каждом — телевизор и «Сфера». В этой расстановке было что-то странно красивое: одинаковые серые корпуса, шильдики, кабели, и от каждого исходило тонкое, едва слышное гудение трансформатора. Не громко. Но вместе — как единый фон, будто помещение дышит.

— Они все включены? — тихо спросила Люба.

— Включены, — подтвердила Мария Константиновна. — Мы в начале урока включаем и не трогаем. А то у нас свет… — она махнула рукой.

Евгений прошёлся вдоль столов, как по экспозиции. Поднёс лицо к одному телевизору, прочитал приглашение `` и усмехнулся.

— Красиво, — сказал он. — Прямо как выставка. Только без буфета.

— Буфет есть, — сухо ответила Мария Константиновна. — Но он закрыт. Вечером только чай из термоса.

В дверях появились люди. Не школьники. Взрослые, уставшие мужики. Куртки, рабочие сумки, руки в мелких порезах и с въевшимся мазутом. Кто-то сел сразу и молча. Кто-то огляделся с настороженностью. Один — высокий, с явным заводским загаром на лице, — остановился у входа и сказал громко:

— Это, значит, оно? Телевизор за нас считать будет?

Мария Константиновна даже не повысила голос.

— Оно будет показывать. Считать будете вы. Сядьте, товарищ Егоров.

Товарищ Егоров сел.

Алексей с Любой отошли к задней стене. Евгений остался стоять рядом с ними, скрестив руки на груди. В его позе было привычное «я тут случайно», но взгляд работал — цепко и внимательно.

Мария Константиновна начала урок без прелюдий:

— Сегодня: формула, ввод, проверка. Кто не видит — пересядьте ближе. Кто видит — сидите и не мешайте. Вопросы — потом.

Она подошла к «учительской» машине, включила магнитофон. Треск пошёл тихо, почти прилично. На экране побежали строки загрузки. Всё штатно.

И вдруг Алексей поймал себя на мысли: это уже не «наш стенд», не «наша лаборатория». Это чужой класс, чужая женщина у доски, чужие люди после смены — и их машина работает так, будто ей здесь место.

Один из мужчин поднял руку, неуверенно.

— Мария Константиновна, а чего оно мигает?

— Это курсор, — пояснила она. — Ждёт, пока вы не введёте команду.

— А оно всегда ждать будет?

— Если вы будете долго думать — да.

Класс хмыкнул. Кто-то даже улыбнулся. И в этом смешке было больше победы, чем во всех актах приёмки.

Когда занятие закончилось, люди ушли быстро. Вечерники не задерживаются ради разговоров. Им домой. Им спать. Им завтра снова к станку.

Мария Константиновна осталась у двери, будто охраняла кабинет от лишних вопросов.

— Работает, — сказала она, когда последний ученик закрыл за собой дверь. Сказала так, будто проверяла исправность не машины, а мироздания. — Только кассеты надо беречь. У нас один умник спросил, можно ли свою музыку записать.

— И что вы? — спросил Евгений.

— Сказала: можно. На магнитофон. Дома. А сюда приносить не надо. — Она посмотрела на «Сферы» и добавила уже тише: — Они у вас… живые. Только хрупкие. Всё хрупкое.

Алексей кивнул.

— Мы старались, чтобы они были не хрупкие, — сказал он. — Но да. В пределах разумного.

Мария Константиновна ушла, оставив им ключи «до вахты». Это было доверие — простое, без росписи в журнале.

В кабинете стало тихо. Настоящая тишина, не школьная. В ней слышался общий гул десяти трансформаторов и редкие щелчки контактов, когда один из телевизоров менял режим развёртки — будто вздыхал.

Люба прошла вдоль столов, аккуратно поправила где-то кабель, где-то — вилку. Привычка. Руки сами делают.

Евгений остановился у третьей машины, присел на край стола и достал пачку «Явы». Потом вспомнил, где находится, и убрал обратно в карман.

— Слушай, — сказал он Алексею, и голос у него был странно ровный. — Я сегодня в машинном зале был. У Кирилла Савельевича. Там ребята из «Авроры» заходили. Ну… по своим делам. И знаешь, что у них на столе лежит?

Алексей не ответил. Он уже понял, что сейчас будет плохая новость — не из разряда «всё пропало», а та, что превращает прошлые победы в дорожную пыль.

— Документация на комплект К580, — сказал Евгений. — Микропроцессорный. Там… — он сделал неопределённый жест. — Центральное процессорное устройство в одном кристалле. Как у американцев, только наше. Копия. Понимаешь?

Люба замерла у ближайшего стола. Медленно повернулась.

— Подожди. — Она сняла очки, протёрла стёкла краем халата, будто это могло помочь понять. — То есть… наш ЦУБ… весь?

— Весь, — подтвердил Евгений. — Сотни микросхем. Килограммы припоя. Седые волосы Михалыча. Всё это теперь — один корпус с ножками. И через год, максимум два, любой умник скажет: «А зачем вы так мучились?»

Люба села на стул, не глядя. Стул скрипнул, жалобно, как старая паркетина.

— Получается… — сказала она тихо. — Мы строили паровоз в эпоху тепловозов?

Евгений усмехнулся без радости.

— Даже хуже. Мы строили паровоз и ещё доказывали в министерстве, что паровоз нужен для подготовки машинистов тепловозов. И ведь доказали.

Алексей подошёл к одному из телевизоров. На экране мигал курсор. Спокойно. Ровно. Ему было плевать, что где-то в соседнем НИИ лежит техдокументация на новый кристалл.

— Люба, — сказал он, не повышая голоса. — Паровоз не плох самим фактом, что он — паровоз. Плох только тот паровоз, который не доезжает до станции.

— А наш доезжает, — буркнул Евгений.

— Доезжает, — согласился Алексей. — И главное — есть проложил рельсы.

Люба посмотрела на него устало, но внимательно.

— Рельсы?

— Да. — Алексей кивнул в сторону рядов. — Учителя теперь знают, что такое курсор. Что такое команда. Что такое кассета с программой. Дети знают, что телевизор — это не только кино про шпионов. И вот эти взрослые после смены — тоже знают. Они нажимают клавишу и не ждут чуда. Они ждут ответ. Это и есть рельсы.

Евгений фыркнул.

— Опять ты со своими философиями.

— Это не философия, — возразил Алексей. — Это бухгалтерия. Только человеческая. Сколько сил тратится не на железо, а на страх перед железом? Мы этот страх съели. Частично. За свои деньги.

Люба молчала, потом неожиданно спросила:

— А если К580 станет доступным, мы что, всё выбросим?

— Не выбросим, — твёрдо сказал Алексей.

Евгений поднял бровь.

— Ты уверен? Ты же сам любишь правильную архитектуру.

Алексей посмотрел на них обоих.

— Я люблю, когда устройство работает у пользователя. А дальше — как получится. — Он помолчал и добавил: — И ещё. Вы думаете, этот К580 завтра принесут в школу?

Евгений пожал плечами.

— Ну… со временем.

— Со временем, — повторил Алексей. — А пока — дефицит. Пока — оборонка. Пока — всё по спискам. И знаешь, что министр любит больше всего? — Он перевёл взгляд на мигающий курсор. — План. И стандарт. А стандарт у него сейчас — вот это.

Люба нахмурилась.

— Ты что-то знаешь?

Алексей вздохнул. Не потому, что хотел нагнать тумана. Просто он действительно устал объяснять людям очевидное через три слоя ведомственной бумаги.

— Седых сегодня не зря занят был, — сказал он. — В НИИ пришло распоряжение: комплект документации «Сферы‑80» уходит на заводы. Орёл уже подтвердил. Ещё два — Пенза и Кишинёв. Под товары народного потребления. Формулировка скучная, но смысл ясный: будут гнать серию. Большую серию.

Евгений тихо свистнул.

— Пенза тоже? Это уже… — он помялся, — это уже серьёзно.

Люба подняла голову. В глазах у неё промелькнуло что-то между радостью и страхом.

— То есть наш «динозавр» не вымирает?

— Не вымирает, — сказал Алексей. — Он идёт в тираж. Потому что его можно чинить паяльником. Потому что его можно собрать из того, что есть на складе. Потому что под него есть «Папка учителя». И потому что на него уже есть привычка — у людей. А микропроцессорный комплект — будет позже. Может, лучше. Может, быстрее. Но позже.

Евгений покачал головой.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — спросил он. — Что мы сделали не «самое новое», а «самое возможное».

— Именно, — кивнул Алексей. — Самое возможное в конце семидесятых. Это и было наше техническое задание, только не на бумаге, а в жизни.

Люба тихо усмехнулась.

— А я думала, техническое задание — это то, что Наталья Сергеевна пишет.

— Это тоже, — улыбнулся Алексей. — Без Натальи мы бы сейчас здесь не стояли. Мы бы стояли в коридоре Первого отдела и писали объяснительные, что «ничего такого не имели в виду».

Евгений сел на стул напротив и вдруг сказал почти зло:

— А всё равно обидно. Понимаешь? Мы собрали ЦУБ из сотен корпусов. Это же… — он поискал слово и не нашёл. — Это же работа руками. Инженерная поэзия.

Алексей кивнул. Он понимал. Он и сам иногда ловил себя на том, что рука тянется погладить плату, как живое существо.

— Обидно, — согласился он. — Но это нормальная обида. Мы сделали то, что можно было сделать сегодня. А теперь появилось то, что можно будет сделать завтра. Если бы мы ждали К580, мы бы до сих пор сидели в КБ и спорили с Петровым про «буржуазные лженаучные компьютеры».

Евгений хмыкнул.

— Петров, кстати, уже бы написал десять докладных, что мы зря жжём казенное электричество.

Люба встала и подошла к одной из машин. Нажала пару клавиш. На экране появился символ, потом ещё один. Живой ввод. Живой ответ.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мне сейчас всё равно, сколько там корпусов. Главное, что у неё получается. Она отвечает.

Алексей посмотрел на десять одинаковых экранов. На каждом — курсор, терпеливый, как хороший учитель.

В 2026‑м он бы сказал себе: «Это всего лишь терминал и примитивная ОС». Здесь он думал иначе: «Это десять дверей. Для тех, кто раньше о таких дверях даже не знал».

— Ладно, — сказал Евгений и поднялся. — Раз уж динозавр идёт в тираж, давайте хотя бы сделаем ему нормальный корм. Я завтра допилю задания для вечерников. Без ваших словесных кружев, Морозов. Просто по делу.

— Спасибо, — сказал Алексей.

— Не за что. — Евгений махнул рукой. — В конце концов, у меня тоже есть вредная привычка: если уж что-то работает, хочется, чтобы работало красиво.

Люба улыбнулась и впервые за вечер выглядела не уставшей, а воодушевлённой.

— Только красиво — это потом, — заметила она. — Сначала — чтобы не ломалось.

— Ты говоришь как Морозов, — буркнул Евгений. — Набралась.

Алексей выключил одну «Сферу». Потом вторую. Люминофор гас неохотно, оставляя точку в центре, как в конце хорошего дня.

Когда выключили последнюю, в кабинете стало пусто. Тишина стала другой — мёртвой, без гула. И на секунду это было почти грустно.

Алексей задержал руку на тёплом пластике корпуса, будто прощался не с машиной, а с тем временем, когда они могли сидеть ночами в КБ и спорить о каждом транзисторе.

Теперь спорить будут заводы. Министры. Технологи. Рационализаторы.

А им останется делать своё: писать, проверять, защищать «нельзя трогать» и оставлять «контрольные точки» там, где никто не заметит.

— Пойдём, — сказал Алексей.

— Куда? — спросила Люба.

— По домам, — ответил он. — Завтра всё равно придёт официальная бумага. А сегодня… — он посмотрел на пустые столы. — Сегодня можно считать, что мы сделали то, что должны были.

Евгений фыркнул на прощание:

— «Считать». Ты инженер, Морозов. Даже отдых у тебя — арифметика.

Алексей не стал спорить. Он просто закрыл кабинет.

И на лестнице, уже в полумраке коридора, поймал себя на мысли, что думает о том, что будет дальше с ними — с этими «Сферами», с учителями, с детьми, с работягами после смены.

Мост стоял.

По нему уже шли.