Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 3 Чужой прибор

Планёрка оказалась именно такой, какой он её и представлял, едва услышав это слово.

Небольшой кабинет с длинным столом, накрытым зелёной клеёнкой. С одной стороны — кульманы, с другой — шкаф с папками, наверху — коврик с оленями. На стене под портретом министра связи — перекидной календарь: «Июнь 1976». Красным кружочком обведено сегодняшнее число — понедельник, начало недели.

У стола — человек восемь. Алексей ещё в дверях машинально отметил по породам: вот, наверняка, технолог, вот, по виду, снабженец, вот — программист, типичный, с небритой физиономией и сигаретой Ява за ухом. В конце стола — Седых, перед ним стопка бумаг, карандаш, пепельница.

— Так, товарищи, — начал Седых, когда Алексей сел на свободный стул ближе к углу. — Времени мало, план большой, людей… — он оглядел присутствующих, — как всегда.

Он говорил минут десять: про сроки по БВП-1, про замечания из министерства, про дефицит К155ИЕ7, который снова не дали, потому что у них там какой-то приоритет, про отдельный выговор за перерасход электропайки.

Алексей слушал вполуха, поглядывая на людей.

Рядом сидел крупный мужчина в потёртом пиджаке. Лицо красноватое, с сеткой мелких морщин, руки широкие, с белыми шрамами от ожогов и чуть желтоватыми ногтями. Он сидел, упершись локтями в стол, и, казалось, физически подпирал собой всё это КБ.

— Иван Михайлович, — представил его Седых, когда дошло до дел. — Наш главный конструктор. По БВП — всё через него.

Михалыч коротко кивнул, без улыбки.

Чуть дальше, у самого окна, сидела девушка в очках в толстой роговой оправе. Волосы собраны в строгий пучок, из которого уже выбивались тонкие пряди. Перед ней лежала аккуратная стопка листов с нарисованными от руки схемами, карандаш подточен идеально. Она держалась прямо, почти по-военному, но время от времени поправляла очки нервным движением.

— Ветрова Любовь, — добавил Седых. — Схемотехник. По платам и разводке.

Люба подняла глаза, слегка кивнула Алексею и тут же вернулась взглядом к своим листам.

С другой стороны стола сидел лохматый парнишка в свитере грубой вязки, вечно сползающем с одного плеча. Пальцы чёрные от канифоли.

— Птицын, Саша, техник, — пробурчал Михалыч, будто оправдываясь за юный возраст помощника. — Всё, что паяется и ломается — это к нему.

Птицын усмехнулся, кивнул. В глазах — тот самый блеск, который Алексей помнил у себя в девятнадцать.

Ближе к дверям, с блокнотом и толстой папкой на коленях, сидела ещё одна женщина — лет тридцати пяти, с идеально уложенными волосами и строгим взглядом поверх очков. Она не спорила и почти не участвовала в разговоре, только иногда задавала уточняющие вопросы: Это куда — в отчёт или в протокол совещания?.

— Наталья Сергеевна, — пояснил Седых. — Документация, ТЗ, отчётность. Всё, что касается бумаги — через неё. Без неё вы, Морозов, далеко не уйдёте.

Это мы ещё посмотрим, кто без кого далеко уйдёт, — машинально подумал Алексей, но вслух, разумеется, ничего не сказал.

Седых ещё раз обвёл всех взглядом.

— Значит так. По БВП-1: товарищ Морозов — у нас теперь ведущий. — На слове ведущий Михалыч чуть заметно шевельнул бровью. — Все вопросы по логике — к нему. Иван Михайлович, возьмите его под руку, проведите по хозяйству, покажите, что Фролов успел натворить. Любовь, вы тоже подключайтесь. Александр, будете руками. Наталья Сергеевна, подготовьте, пожалуйста, выписку из ТЗ и материалы по прошлым согласованиям. Чтобы товарищ Морозов не сказал потом, что мы его без ТЗ на объект загнали.

— А без ТЗ у нас и мышь не родится, — сухо заметила Наталья Сергеевна, делая пометку в блокноте.

Седых удовлетворённо кивнул, закрыл блокнот.

— Всё. На этом планёрку по БВП заканчиваем. Остальные — не разбегаться.

Когда все загрохотали стульями, Михалыч поднялся неторопливо, как человек, привыкший, что его не подгоняют, и кивнул Алексею в сторону двери.

— Пойдёмте, Алексей Николаевич, — сказал он. — Покажу вам нашу радость.

Коридор за кабинетом начальника был тем самым советским коридором, который Алексей помнил ещё по студенческим практикам — длинный, с линолеумом, затёртым до полублеска, с гвоздями там, где покрытие пытались прикрепить обратно, и с трубами отопления, уходящими в стены.

По потолку тянулась труба с электрическим кабелем, в углу на стуле дремал вахтёр, прижав к груди Правду. Из открытых дверей тянуло то запахом канифоли, то машинным маслом, то столовской котлетой.

— Это всё — наш второй этаж, — буркнул Михалыч, не оборачиваясь. — Конструкторская, лаборатория, макетная. В третьем корпусе — уже цеха. Их мы вам потом покажем, если доживём.

Голос у него был низкий, чуть сиплый, с тем характерным хрипом человека, который много лет дышал паяльным дымом.

— Слышал, вы из Авроры, — вдруг сказал он, всё так же глядя вперёд. — Там у вас, говорят, всё по-современному. Лампы уже не в ходу, одна логика.

Слухи тут, похоже, ходят быстрее, чем приказы, — отметил про себя Алексей. — Я всего третий день на заводе, а Михалыч уже знает мою легенду лучше меня самого.

— Автоматика, — уклончиво ответил он. — Датчики, реле, немного логики на К155. Особой экзотики не было.

— Ну и слава богу, — хмыкнул Михалыч. — А то сейчас пошла мода: микро-про-цессоры им подавай. — Он проговорил слово по слогам, с лёгким презрением. — Вчера ещё лампочки считать не умели, а уже всё в один камень хотят запихать. Потом этот камень треснет — и что? В помойку всё изделие?

Алексей удержался от улыбки.

В его двадцать первом веке уже давно никто не говорил камень про микросхему всерьёз, разве что в шутку. Здесь же это было буквальное ощущение: кристалл как единственный, безальтернативный кусок логики. Сломался — умер.

— У нас по БВП-1 никакого микропроцессора и не планировалось, — мирно сказал он. — Всё честно, на 155-й.

— И правильно, — одобрил Михалыч. — Железо должно быть… — он поискал слово, — ощутимое. Чтобы ты по схеме видишь — вот тут у тебя И-НЕ, вот тут счётчик, вот тут триггер. А не как сейчас: чёрная коробка, а внутри чёрт-те что.

Они свернули в боковой коридор. На двери висела табличка КБ-3. Лаборатория вычислительных средств. Под табличкой — свежая стенгазета с подписью Кружок технического творчества при ДК Электронмаш приглашает….

— Здесь, — сказал Михалыч и толкнул дверь.

Лаборатория была поменьше конструкторской, но плотнее набита железом.

По одной стене — стеллажи с макетами: серые ящики с торчащими платами, какие-то платы в рамках, разобранные приборы. По другой — рабочие столы, на которых стояли осциллограф, паяльные станции, электрические измерительные приборы с большими стрелочными шкалами.

В воздухе висел стойкий запах флюса и чего-то ещё — то ли лака, то ли старой резины.

У одного из столов, над платой, стоял, согнувшись, Птицын. В руке — паяльник, изо рта торчала непотушенная Прима. Рядом, с блокнотом, стояла Люба. Она что-то быстро записывала, время от времени кивая на плату.

— Не курят у нас, Александр, над платами, — без всякой угрозы, просто как факт, произнёс Михалыч, и Птицын вздрогнул, нервно вытащил сигарету изо рта.

— Я же… я только на секунду, Иван Михайлович, — пробормотал тот, гася окурок о край пустой консервной банки.

— Ну, на совещании вы друг на друга посмотрели, теперь давайте к делу, — буркнул Михалыч. — Любовь, принимай пополнение. Алексей Николаевич теперь у нас ведущий, так что вводи его в курс по всей строгости.

Люба подняла голову. Вблизи она выглядела чуть моложе, чем за столом планёрки. На переносице — лёгкий след от постоянно сползающих очков.

— В курс так в курс, — сказала она, откладывая карандаш. — Только чур не пугаться.

— Я постараюсь, — улыбнулся Алексей.

Михалыч махнул рукой в сторону стеллажей.

— Любовь, покажи товарищу Морозову наше счастье. А то он пока всё только на бумаге видел.

Люба кивнула и жестом пригласила Алексея к стеллажам.

Наше счастье стояло на среднем стеллаже, на уровне груди.

Серый металлический ящик формата чемодан, сантиметров сорок в ширину. Сверху — ряд семисегментных индикаторов под мутным пластиком. Спереди — квадратная шахта из пластмассы под будущую клавиатуру, пока пустая. Сбоку торчал силовой разъём и ещё один, многоконтактный, под что-то, что пока не придумали.

Люба взяла ящик осторожно, но уверенно, как человек, который уже раз десять его таскал, поставила на рабочий стол и сняла верхнюю крышку.

Внутри оказалась одна-единственная плата, целиком заполнявшая дно корпуса. Зелёный текстолит, дорожки змейкой, поперёк — грядки чёрных корпусиков К155, между ними — резисторы, конденсаторы, термопредохранитель на проводе.

К верхнему краю платы плотной гребёнкой были припаяны семисегментные индикаторы, обращённые лицом к смотровому окну. Никаких шлейфов, никаких разъёмов — индикатор был частью платы.

Монолит, — отметил про себя Алексей. — Красиво с точки зрения минимизации проводов. Ужасно с точки зрения обслуживания. В моем времени это назвали бы SoC на текстолите — System on Chip, только вместо кристалла — плата размером с поднос. И если сгорит один триггер, придется перепаивать половину дорожек.

— Это макет, — сказала Люба. — Рабочий, в принципе. Вот эта часть — сумматор, — она показала чуть левее центра, где симметричный рисунок из К155ЛА и ЛЕ загибался дугой. — Здесь — счётчики на ИЕ7. А вот это… — она ткнула карандашом в ритмично повторяющиеся блоки — дешифраторы ИД1 на индикатор.

— А клавиатура? — спросил Алексей.

— Должна быть вот здесь, — Люба показала в правый угол. — Фролов хотел сделать её на диодной матрице прямо на этой же плате. Но пока он рисовал, у нас размеры корпуса поменяли, а всё уже было согласовано. — Она поджала губы. — Пришлось плату подрезать, а матрицу перенести на проводах.

Алексей присмотрелся к краю платы — действительно, было видно, как по слою лака проходит линия, где текстолит аккуратно отпилили и поверх залуженной кромки припаяли гроздья проводов, уходящих к пустой шахте клавиатуры.

Классика, — подумал он. — Сначала всё рисуем впритык, потом корпус нам меняют, и мы начинаем пилить плату. А потом удивляемся, что всё ломается.

Где-то в глубине памяти всплыло первое знакомство с БК-0010, уже в конце восьмидесятых. Там тоже всё было монолитно: и процессор, и память, и видео — на одной плате, закрытой сверху крышкой. Если что-то вылетало, ремонт превращался в пляски с шаманским бубном и феном. Тогда он был подростком и считал это нормой. Сейчас — смотрел иначе.

— Работает? — спросил он.

— В какой-то степени, — честно ответила Люба. — Показывает, считает, но только простые вещи. Табличные формулы… — она чуть усмехнулась, — пока не очень. Мы по ним только один цикл храним — на этаких микросхемках… — она поискала взглядом, — вот, К155ТМ2, триггеры. — Она ткнула в плотный квадрант платки. — Там восемь шагов последовательности. Фролову казалось, что для домоуправления достаточно.

Восемь шагов.

В его детстве, на Электронике МК-61, можно было записать до сорока двух шагов программы. И этого уже хватало, чтобы на коленке гонять какую-то физику. Здесь же им предлагали для табличных формул восемь шагов — по сути, один сложный пример и всё.

— Восемь — маловато, — мягко сказал Алексей. — Хотя бы тридцать два…

— Я тоже говорила, — вздохнула Люба. — Но у нас по ТЗ требование не менее восьми. А больше — это уже, как сказал Иван Михайлович, излишества и несогласованные функции.

Она говорила без злобы, просто как факт жизни.

Алексей провёл пальцем по краю платы. На стыке текстолита и корпуса была едва заметная грязная полоска, как от копоти. Наверное, плату уже не раз доставали, включали, что-то горело — он знал этот след.

— Сколько таких макетов? — спросил он.

— Три, — ответила Люба. — Один — вот этот, почти рабочий. Второй — в шкафу, без индикаторов. Третий — в макетном цехе, там Валера корпус ковыряет. — Она чуть улыбнулась. — Валера у нас художник по железу. Говорит, стыдно такую морду людям показывать, ужасно всё кривое.

Алексей кивнул.

— Понятно. А блоки у вас отдельно не делались? — спросил он, указывая карандашом на разные части платы. — Ну, там, блок индикации, блок клавиатуры, арифметический блок…

Люба чуть удивлённо взглянула.

— Нет, — сказала она. — У нас же не мини-ЭВМ. Прибор бытовой, маленький. Один блок — одна плата.

Ага, — хмыкнул про себя Алексей. — Бытовой — значит, монолитный и одноразовый. Логика железная: ломается — выбрасываем. Только это же СССР, ребята. Тут выбросить целый прибор — это чуть ли не преступление.

Он осторожно взял плату за края и приподнял. Снизу ничего необычного — те же дорожки, пара перемычек, следы доработок. Никаких разъёмов, никаких штырьков для подключения ещё чего-то.

— Иван Михайлович говорил, что вы пытались блок индикации вынести? — спросил он.

Люба кивнула, бросив быстрый взгляд в сторону двери, за которой ходил Михалыч.

— Я думала… — она чуть понизила голос. — Если вынести индикаторы на отдельную плату и соединить через разъём, можно было бы потом сделать вариант с другой индикацией. Ну, там, ИВ-ки или вообще ВКУ, когда… если… — Она запуталась в собственных если, махнула рукой. — Но Иван Михайлович сказал, что тогда будет лишняя номенклатура плат, а у нас и так снабжение ругается.

Алексей улыбнулся краем губ.

— Понятно, — сказал он. — Лишние платы — зло. Лишние провода — зло. Лишний разъём — двойное зло.

Люба посмотрела на него с лёгкой тревогой, не разобравшись, смеётся он или серьёзен.

— А вы как бы… сделали? — тихо спросила она. — На Авроре?

— На Авроре мы бы, — он на секунду задумался, подбирая выражения помягче, — сперва развели всё узлами. Отдельно арифметика, отдельно управление, отдельно индикация с клавиатурой. Между ними — одна нормальная шина. Чтобы потом, если министерство вдруг передумает и скажет: давайте нам теперь не восемь разрядов, а двенадцать, — мы не пилили плату пополам, а просто меняли модуль.

Люба задумчиво кивнула. В глазах мелькнул знакомый азарт.

— Шина… — повторила она. — Ну, как у больших машин, что ли?

— Ну, не совсем как у ЕС-ки, — сказал Алексей. — Но, скажем, общий набор сигналов, по которым все узлы разговаривают. Тогда, — он аккуратно поставил плату обратно, — ваш БВП-1 перестаёт быть чужим прибором и превращается… — он поискал слово, чтобы не сказать компьютер, — … в небольшую универсальную машинку. Которую можно и бухгалтеру на стол поставить, и школьникам на урок.

Люба снова взглянула на дверь.

— Иван Михайлович скажет, что это фантазии, — тихо сказала она. — Он боится, что нас Первый отдел за такие слова по головке не погладит.

— Иван Михайлович боится не Первого отдела, — раздался за спиной знакомый хрипловатый голос. — Иван Михайлович боится того, что вы тут всё по-новому перестроите, а сроки у нас — вчера.

Алексей обернулся. Михалыч стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку и глядя с тем выражением, в котором смешались и усталость, и профессиональное любопытство.

— Так, товарищ Морозов, — сказал он, подойдя ближе. — Уже успели всё раскритиковать?

— Я пока только смотрю, — спокойно ответил Алексей. — Попробуйте сесть в чужую машину и сразу сказать, как она едет. Сначала педали найти надо.

— Педали у всех машин в одном месте, — буркнул Михалыч. — Газ — справа, тормоз — слева. А вы тут мне уже шину какую-то предлагаете. Шины у нас в цеху, на погрузчиках.

Сказано было ворчливо, но без настоящей злобы. Скорее — как старший мастер шутит над молодым инженером.

— Шина — это чтобы не паять всё заново каждый раз, — не отступил Алексей. — Шина — это унификация, Иван Михайлович. Мы один раз разрабатываем стандарт стыковки. Потом, если нужно поменять блок памяти, мы не переделываем всю плату, а меняем только субмодуль. Это экономия текстолита, припоя и нормо-часов монтажниц.

Михалыч прищурился. Слова унификация и экономия подействовали как заклинание.

— У нас для этого ТЗ есть, — отрезал он, но уже не так категорично. — Там всё написано. Функции, требования, габариты. Мы по ТЗ работаем. По нему и сдаём. Иначе, товарищ Морозов, никакой Первый отдел нам ничего не подпишет. И министерство тоже.

Алексей промолчал пару секунд, прислушиваясь к себе. Внутренний инженер бурчал: Но можно же…. Внутренний консерватор отвечал: Спокойно. Они здесь так жили десятилетиями, и просто с порога ломиться — глупо.

— Я не предлагаю менять ТЗ, — наконец сказал он. — Я предлагаю выполнить его так, чтобы потом можно было на этой же базе сделать ещё три прибора. Без нового ТЗ. И без страха перед Первым отделом. — Он выдержал паузу. — Это же хорошо?

Михалыч прищурился.

— Ещё три прибора… — задумчиво повторил он. — Это вы чего? Сразу в серию замахиваетесь?

— Пока — в макет, — мягко ответил Алексей. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: камень треснет — всё в помойку. А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.

Люба слушала, не мигая, явно наслаждаясь тем, что кто-то ещё произносит вслух то, о чём они с Сашей, вероятно, шептались над платой.

Михалыч вздохнул, погладил ладонью по краю корпуса.

— В этом НИИ, Алексей Николаевич, так не делают, — наконец сказал он. — У нас как? Пришло ТЗ — мы по нему сделали. Изделие получилось — хорошо. Не получилось — плохо. Тогда пишем объяснительную. А чтобы мы тут заранее кирпичи под другие стены откладывали… — он покачал головой. — Это вы в своих Аврорах можете. У нас завод. План. Снабжение. Каждая лишняя дырка в плате — это лишний акт согласования.

Вот, — сказал себе Алексей. — Наконец-то прозвучало волшебное: «в этом НИИ так не делают».

Он улыбнулся — не иронично, а скорее чуть устало.

— Я не прошу вас сразу менять НИИ, — тихо сказал он. — Я прошу позволить мне нарисовать плату так, чтобы в ней было меньше дырок. Не больше. — Он кивнул на макет. — Здесь у вас уже лишние дырки есть, Иван Михайлович. Вон, — показал на отпиленный угол и пучки проводов. — От них потом хуже только. А если мы заранее подумаем, где у нас индикатор, где клавиатура, где арифметика — мы этих дырок избежим.

Михалыч молча смотрел на его палец, на плату, на отпиленный край.

Где-то в дальнем углу лаборатории тихо щёлкнуло реле, зашипел паяльник. Радио Маяк бубнило что-то про успешные испытания орбитальной станции «Салют-5». Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, что здесь, вокруг одного неказистого макета, крутилась своя маленькая революция.

— Ладно, — наконец буркнул Михалыч. — Теорию вы красиво рассказываете. Посмотрим, как вы её на миллиметровке нарисуете. — Он повернулся к Любе. — Любовь, вы ему все схемы Фролова и наши варианты покажите. Пусть дома почитает. — Потом снова к Алексею. — А вы мне к пятнице сделайте записку. Кратко. Что вы там хотите оптимизировать. Только без этих своих… как вы сказали… — он поморщился, вспоминая, — шины. Пишите по-русски: соединительная линия.

— Есть, — кивнул Алексей. — Соединительная линия.

— Вот. — Михалыч чуть смягчился. — А то напишете мне шину, а мне потом в министерстве объясняй, что мы не автомобили делаем.

Они переглянулись. Для скандала вроде бы поводов могло быть достаточно, но он не произошёл. Каждый остался при своём, но мостик между старой школой и новой наметился.

Люба принесла из конструкторской толстую папку с надписью БВП-1. Эскизный проект, аккуратно раскрыла на столе. На листах — чертежи Фролова: блок-схема, функциональная схема, отдельные листы по клавиатуре, индикации, питанию.

— Вот, смотрите, — говорила она, чуть наклоняясь над столом так, что несколько выбившихся из пучка прядей коснулись бумаги. — Здесь управление клавиатурой у него жёстко завязано на счётчики индикации. Если мы захотим добавить режим какой-нибудь, нам придётся весь этот кусок перепаивать.

Алексей скользил по схемам карандашом, словно пальцем по карте. В его голове параллельно строилась другая, невидимая схема — будущий Сфера-80 со своей шиной, регистрами и портами.

— А вот здесь, — он аккуратно зачеркнул воздух над одним из прямоугольников, — можно было бы между клавиатурой и логикой вставить маленький буферный блок. Который знает только, какие кнопки нажаты, и даёт наверх код. Тогда, если мы захотим когда-нибудь вместо этой клавиатуры повесить другую… — он поискал глазами аналогию, — ну, допустим, телетайп, мы просто меняем буферный блок, а верхние схемы трогать не надо.

Люба задумалась.

— Телетайп… — протянула она. — Это как у больших машин: лента, печать?

— Ну… — Алексей пожал плечами. — Это я так, к примеру. По ТЗ у нас, конечно, ничего такого нет. — Он постучал по обложке папки. — Но в ТЗ и про табличные формулы было одно слово, а вы уже целый режим придумали.

Она чуть смутилась.

— Это мы… с Евгением, — призналась. — Он говорит, что можно сделать такой способ, чтобы бухгалтер не просто нажимал каждую цифру, а сразу записывал алгоритм. На ЕС ЭВМ это называется макроопределения. Но… — она опять бросила взгляд в сторону двери, — Иван Михайлович боится, что это слишком умно для бытового прибора.

Алексей усмехнулся.

Слишком умно для бытового прибора — это было определение примерно всей электроники двадцать первого века.

В памяти всплыла другая картинка: он, школьник, сидит поздним вечером перед Агатом в кружке при Дворце пионеров. На столе — серый ящик, сверху — маленький телевизор Юность с зелёным фосфором, на экране — BASIC-интерпретатор. Полчаса назад они с товарищем грузили игру с кассеты, ругаясь на каждый сбой. Сейчас курсор ждёт новой команды.

Тогда его больше всего раздражало не то, что кассета трещит и сбоит, а то, что нельзя было толком сохранить свои программы. Всё памятью называлось, а по сути было заложником одного магнитофона и капризной ленты. Одно неверное движение — и час работы в никуда.

Если уж я сюда попал, — подумал он, глядя на чертежи БВП-1, — то хотя бы сделаю эту штуку так, чтобы она держала то, что ей доверили. Чтобы бухгалтер или школьник могли включить её и быть уверенными, что вчерашние формулы не умерли из-за одного конденсатора.

— Давайте так, — сказал он вслух. — Вы мне оставите копию всех этих схем. Плюс ТЗ в рабочем экземпляре. Я дома… — он поправился, — в общежитии вечером посижу, подумаю. Завтра принесу вам несколько вариантов, как разделить это на блоки. Мы не будем писать в документах новый функционал, не волнуйтесь. Напишем, что улучшаем ремонтопригодность и унификацию. Это Первому отделу нравится.

Люба улыбнулась, уже открыто.

— Вы прям как Наталья Сергеевна, — сказала она. — Она тоже так умеет: было страшное слово, а станет — повышение эффективности.

— Потому что это и есть повышение эффективности, — серьёзно ответил Алексей. — Только без страшных слов.

В этот момент в дверь заглянула сама Наталья Сергеевна, как будто её вызвали по имени.

— Что, уже эффективность обсуждаем без меня? — язвительно спросила она, но глаза смотрели тепло. — Алексей Николаевич, вот вам выписки по согласованиям БВП-1. — Она положила на край стола несколько тонких папок. — Тут что министерство уже утверждало, что мы предлагали менять, что нам зарубили. Почитайте на сон грядущий.

— Спасибо, — сказал он. — Без этого никак.

— И не забывайте, — добавила она, уже на пороге, — любое хорошее инженерное решение можно убить дурной формулировкой. И наоборот. — Она поправила идеальную укладку. — Ваша шина, например, может быть унифицированным каналом связи. А может быть лишним сложным узлом, не предусмотренным ТЗ. — Она многозначительно выгнула бровь. — Я предпочитаю первый вариант.

Алексей поймал себя на том, что ему стало чуть легче.

Он ещё раз посмотрел на чужую плату, на чужие схемы и чужое ТЗ. Всё это было не его — не он это придумал, не он согласовывал, не он выбивал элементную базу. Чужой прибор. Чужая жизнь.

Но сейчас у него в руках были и папки, и макет, и свежий квадратик миллиметровки. Начерти он на нём всё как есть — получится честный, но безнадёжный калькулятор, обречённый через пару лет пылиться в шкафу.

Начерти он чуть иначе — оставив в нужных местах щели — и этот безымянный БВП-1 мог стать тем самым маленьким шагом, который в его собственном прошлом не был сделан вовремя.

— Что, Алексей Николаевич? — спросила Люба, уловив его задумчивый взгляд. — Нравится?

Он пожал плечами.

— Пока это чужой прибор, — сказал он честно. — Но если мы сейчас заложим возможность, потом будет проще. Вы же сами сказали: камень треснет — всё в помойку. А если у нас не камень, а три кирпича, из которых сложена стенка… — он пожал плечами. — Один треснул — поменяли кирпич.

Люба тихо усмехнулась.

— Для меня главное, чтобы он просто заработал, — сказала она. — А уж чей он будет… — она поправила сползшие очки. — Главное, чтобы не министерский.

Вот с этим, — подумал Алексей, — как раз и придётся жить. Главный враг у нас не логика и не резисторы. Главный враг — ведомственная надпись на крышке.

Алексей собрал папки в аккуратную стопку, засунул под мышку. Плату чужого прибора Люба бережно вернула в корпус, закрыла крышкой и снова поставила на стеллаж, на прежнее место — как инкубатор, в котором лежит ещё не вылупившееся что-то.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра, — ответила Люба. — Я вам, если хотите, вечером в общагу схемы ещё принесу. У нас там всё равно один этаж.

— Давайте завтра, — мягко отказался Алексей. — А то вы так до утра бегать будете между корпусами. Лучше вы сегодня выспитесь. Нам ещё шину рисовать.

Он произнёс последнее слово вполне серьёзно, и Люба, удивившись, но не споря, кивнула.

Он вышел в коридор, чувствуя под пальцами плотный картон папки с ТЗ, и поймал себя на странном ощущении: будто бы он не только идёт по коридору НИИ Электронмаш в июне семьдесят шестого, но и по какой-то тонкой тропинке между прошлым, которого он не застал, и будущим, которое он уже прожил.

Тропинка была узкая, местами заросшая бюрократическим кустарником и дефицитом деталей. Но инженер в нём упрямо отмечал: Проходимо. Только аккуратно. И с хорошей схемой. И, может быть, самому себе. Тому мальчишке из восьмидесятых, который мечтал, чтобы компьютер не ломался.