Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 25 Первая сгоревшая плата

К марту в КБ‑3 пахло канифолью гуще, чем в столовой котлетами.

Зима ещё не ушла, но уже осыпалась: на подоконниках лежали грязные сугробы, окна запотевали изнутри, а вдоль батареи тянулась вереница стульев с куртками и пиджаками. На центральном столе, среди луп, кусачек и кружек с несвежим чаем, лежало то, ради чего последние недели все терпели этот бардак.

Первая объединённая плата «ядра» и памяти.

— Красавица, — уважительно сказал Валера, заглянув в лабораторию по пути в макетный. — Как живая.

— Она пока мёртвая, — буркнул Алексей. — Мы ещё не знаем, кого она с собой заберёт при первом включении.

Саша Птицын, согнувшийся над платой, дёрнулся и, кажется, покраснел. Глаза у него тоже были красные, как у человека, который ночевал не дома, а над паяльником.

— Я всё прозвонил, Алексей Николаевич, — поспешно сказал он. — Три раза. Питание, земля, шина адреса, шина данных, управление — всё по схеме.

Алексей кивнул, больше себе, чем Саше.

Плата получилась тяжёлая, как совесть: толстый текстолит, дорожки, кое‑где подрезанные и восстановленные перемычками, по краям — гребни разъёмов. В центре — гроздья К155ЛА3 и К155ЛЕ1, по краю — два ряда К565РУ5, та самая «отборная» партия, за которую они совсем недавно воевали с Николаем Петровичем. Сверху — аккуратные ИН‑12, пока молчаливые.

«В нормальном двадцать первом веке, — мелькнуло у Алексея, — это был бы просто ещё один зелёный прямоугольник из Китая. Нажал на кнопку — прошивка залилась, в худшем случае предохранитель бы щёлкнул. А здесь под каждую дорожку — отдельные человекочасы».

Он отогнал мысль. Пафос в таких ситуациях только мешает.

— Ладно, — сказал он вслух. — Давайте без торжественных речей.

Он повернулся к Саше:

— Блок питания подготовили?

— Да, — отозвалась Люба от соседнего стола. — Марина вчера вывела отдельную линию, поставили предохранитель и лампу в разрыв. Если что‑то закоротит — лампа загорится раньше, чем всё остальное.

— Это радует, — сказал Алексей. — Будет световой эффект.

Саша дёрнул плечом, но попытался улыбнуться.

— Может, всё‑таки ещё раз по схеме пройдёмся? — осторожно предложила Люба.

— Я… я ночью проверял, — вмешался Саша. — Всё правильно. Если сейчас ещё раз — мы к обеду только начнём. А вы же сами говорили: к марту надо хоть стенд включить.

«К марту», — откликнулось где‑то внутри.

Эту фразу Алексей слышал последние недели чаще, чем собственную фамилию. «К марту» обещали министерству, «к марту» требовал Седых, «к марту» Михалыч ходил хмурый, как туча. Формально март — целый месяц, но все почему‑то понимали его как одну конкретную точку на шкале «вчера».

Он посмотрел на Сашу. Тот старательно не встречался с ним взглядом.

«Переутомился парень, — отметил Алексей. — Для девятнадцати лет — это нормально. Для платы — смертельно».

Но вслух сказал другое:

— Хорошо. Делаем так.

Он кивнул на блок питания — тяжёлый ящик с трансформатором и лампой, уже подключённый к стенду:

— Сначала я включаю без платы, смотрю, как ведёт себя питание. Потом ставим плату, подаём напряжение и сразу смотрим на ток и лампу.

Он сделал паузу:

— И никто не лезет руками в плату, пока я не скажу.

— Есть, — буркнул Саша, пряча руки за спину.

Блок питания послушно заурчал, когда Алексей щёлкнул тумблером. Лампа в разрыв сети вспыхнула и тут же пригасла до едва заметного тления. Вольтметр на панели медленно пополз к нужным значениям.

— Питание в норме, — сказал он. Выключил, выждал пару секунд, пока стрелка вернулась к нулю, и только тогда посмотрел на Сашу. — Ставь.

Саша почти торжественно взял плату двумя руками, как икону, аккуратно вставил её в разъём, проверил, чтобы гребень лёг ровно, без перекосов. Валера, заглянувший ещё раз по дороге, инстинктивно задержал дыхание. Люба поставила локоть на стол и стискивала кулак так, что побелели костяшки.

— Готовы? — спросил Алексей.

Ответом было молчаливое общее кивание.

Он снова включил блок.

Блок питания коротко кашлянул. Лампа вспыхнула ослепительно, как новогодняя ёлка на ВДНХ, и не собиралась гаснуть. Через секунду из центра платы, из‑под одной из К155ЛА3, поднялась тонкая струйка серого дыма.

— Выключай! — рявкнул Михалыч из дверей.

Алексей всё равно уже ударил ладонью по тумблеру. Лампа погасла с запоздалым протестующим всполохом. В лаборатории повисла жёсткая тишина, только где‑то в углу мерно тикали настенные часы.

Запах палёного текстолита накрыл их почти сразу. Тот самый, узнаваемый во всех эпохах, — смесь жжёного лака, пластмассы и несбывшихся надежд.

Саша стоял бледный, как ватман. Губы у него дрожали, глаза были прикованы к месту, откуда ещё тонкой нитью поднимался дым. На корпусе К155ЛА3 выжглось крошечное чёрное пятно.

Алексею вдруг стало физически нехорошо. Не до обморока, но где‑то под солнечным сплетением неприятно потянуло — будто кто‑то кулаком упёрся изнутри.

Неделя работы. Вечера над дорожками, поправленные трассировки, та самая партия памяти, выбитая через ползавода… И всё это за одну секунду превратилось из аккуратной инженерной конструкции в дым и чёрную точку.

«В моём времени, — мелькнуло, — это была бы просто галочка в баг‑трекере: „Burned board, rev.1, fixed in rev.2“. А тут эта плата — одна, как луна. И вторая такая же быстро не появится».

Он глубоко вдохнул дым — и, странное дело, от этого стало чуть легче. Запах палёного текстолита был честным. В отличие от некоторых актов приёмки.

— Не подходить, — сказал он ровно. — Подождём минуту, пусть остынет.

Он бросил взгляд на приборы:

— Лампа сработала, блок жив. Уже хорошо.

— «Хорошо», — передразнил его Михалыч, подходя ближе. — Первая и единственная плата ядра, и ты говоришь «уже хорошо»?

Седые брови были сведены, подбородок выставлен вперёд.

— Кто монтировал? — резко спросил он.

Саша дёрнулся.

— Я, Иван Михайлович, — глухо сказал он. — Под вашим… э‑э… под контролем.

— Под каким ещё контролем, — взорвался Михалыч. — Я тебе говорил: каждую линию шины проверять по схеме, каждую! Тебе доверили первую, понимаешь, первую плату, а ты мне её в дым!

Саша сглотнул, пытаясь что‑то сказать, но слова застряли.

— Михалыч… — начал Алексей.

— Ты не вмешивайся, Морозов, — отрезал тот. — Это мой участок, допуск к паяльнику даю я. Если у нас каждый молодой техник будет так «проверять», мы до пенсии на макетах сидеть будем.

Он ткнул пальцем в Сашу:

— Всё, Птицын. С сегодняшнего дня — ни одной ответственной платы. Только жгуты, только провода. Хочешь — в автоматный цех иди, там нажимай. Или в дворники.

Саша моргнул часто‑часто. На мгновение показалось, что он действительно сейчас разревётся. Для девятнадцатилетнего техника отстранение от пайки — почти как у ребёнка отнять конструктор.

— Я… я перепутал, — выдавил он. — Две линии. Там А3 и А4 рядом, а я… сперва одну так кинул, потом понял… думал, если поменяю, всё будет…

Он запнулся, рывком вдохнул:

— Хотел сам разобраться, чтобы вас не отвлекать. Я же всё прозвонил потом, честно…

«Вот, — сухо отметил внутри Алексей. — Классика. Перепутанные шины, попытка геройски исправить в одиночку и первый запуск без чужих глаз».

Он видел такие истории десятки раз. В другой жизни, с другими платами, с другими людьми. И каждый раз всё упиралось не в конкретный сгоревший элемент, а в одно и то же — в отсутствие нормального процесса проверки.

И сейчас у него был выбор. Можно было поддержать Михалыча: «да, недосмотр, снимаем с пайки». Можно было броситься защищать Сашу и тем самым поставить под удар доверие к техникам вообще. А можно — попытаться сделать из этого не казнь, а учебный фильм.

Он выбрал третий путь.

— Иван Михайлович, — спокойно сказал Алексей. — Давайте сначала посмотрим, что именно сгорело и почему, а потом будем отнимать у людей паяльник.

Михалыч уже набрал в грудь воздуха для новой тирады, но замер, посмотрев на Алексея. В этих глазах он видел не только «молодого умника», но и того, кому доверили всё это хозяйство.

— Ну? — буркнул он. — Смотри. Только руками не трогай, пока не остынет.

Плата остыла быстро. Алексей аккуратно подцепил проблемную К155ЛА3 отвёрткой, приподнял. Под корпусом вокруг пары ножек текстолит потемнел, медь выглядывала обуглённой каймой.

— Коротнуло где‑то… — пробормотал он. — Смотри сюда, — кивнул Саше.

Тот послушно наклонился.

— Видишь? Вот эти две ножки — выходы двух разных вентилей. Они у нас в схеме ни разу не должны встречаться напрямую. Если их соединить перемычкой, они начинают бодаться. Один тянет в единицу, другой в ноль. TTL‑логика очень этого не любит.

Саша коротко кивнул, губы по‑прежнему сжаты.

— Я потом исправил, — выдавил он. — Перерезал дорожку, перемычку кинул по‑другому… Но, видно, не всё… Там ещё одна…

— Именно, — сказал Алексей. — Не всё.

Он повернулся к Михалычу:

— То есть, по сути, у нас два выхода оказались замкнутыми друг на друга. При включении питание честно попыталось их прокормить, лампа честно просигналила, микросхема честно сгорела. Блок питания, кстати, мы спасли.

Он выпрямился:

— Хорошая иллюстрация. Плата нам показывала, что она не готова. Мы проигнорировали и включили.

— «Мы»? — скептически переспросил Михалыч. — Ты хочешь сказать, это я включал?

— Да, — спокойно сказал Алексей. — И я, и ты, и весь наш порядок работы.

Он понизил голос, чтобы не звучать пафосно:

— Мы дали девятнадцатилетнему технику первую плату ядра без нормального контрольного листа. Это как смотреть одним глазом или слушать одним ухом.

Он повернулся к Саше:

— И ты, Саша, решил, что должен всё исправить сам, чтобы «не отвлекать старших». Вместо того чтобы прийти и честно сказать: «Я запутался в трёх дорожках».

Саша опустил взгляд.

— Я думал, — сказал он тихо, — если ещё раз к вам приду, скажете, что я вообще ничего не умею. А так… ну… хотел доказать…

— Доказал, — сухо констатировал из дверей появившийся из ниоткуда Евгений. — Что железо горит без лишних доказательств.

— Молчи уже, — одёрнула его Люба.

Алексей смотрел на Сашу и видел не только перепутанные шины, но и себя самого лет на двадцать моложе. Только у него в руках были не К155, а какие‑нибудь мелкие BGA без ног, но суть была та же.

В той жизни у него тоже сгорела первая плата. И не одна. Но там за спиной были и тест‑джиги, и автоматические проверки, и спасительный чек‑бокс «проверено коллегой». Здесь этого не было. Пока.

— Так, — сказал он, хлопнув ладонью по столу, отсекая общую неловкость. — Предлагаю решение.

Он повернулся к Михалычу:

— Во‑первых, мы вводим обязательный… — хотел сказать «чек‑лист», но вовремя опомнился, — контрольный лист для монтажа.

— Лист? — насторожился Михалыч. — Опять бумаг больше, чем железа будет.

— Один лист на плату, — терпеливо пояснил Алексей. — Небольшой. Список из десяти пунктов: питание прозвонено, шина адреса по схеме проверена, выходы не завязаны друг на друга, самодеятельности нет, перемычки отмечены красным, чужая собака не писала.

Он позволил себе тонкую улыбку:

— В конце — две подписи. Техника, который монтировал, и инженера, который проверил. Пока нет двух подписей — плату под питание не включаем, даже если март закончился дважды.

Кто‑то сдержанно хмыкнул.

— Во‑вторых, — продолжил Алексей, — при первом включении мы всегда используем лампу в разрыв и ограничиваем ток. Сегодня она нас выручила, но это было по инициативе Любы и Марины. Делаем это правилом, а не подвигом.

Марина, тоже заглянувшая в дверной проём, виновато пожала плечами.

— В‑третьих, — Алексей снова повернулся к Саше, — конкретно по этой плате.

Он указал на обугленную К155ЛА3:

— Сгорела одна микросхема. Текстолит, судя по всему, живой, дорожки я лично проверю. Плату выбрасывать не будем.

Он выдержал паузу:

— Саша, ты её же и восстановишь. Но не ночью в одиночку, а при свете дня и под нашим с Любой контролем.

Он поднял палец:

— И с новым контрольным листом. Согласен?

Саша поднял на него глаза. Взгляд был удивлённый, словно он ждал приговора, а ему вдруг предложили условный срок с перевоспитанием.

— Согласен, — хрипло сказал он. — Я всё сделаю, Алексей Николаевич. Всё.

— А допуск к паяльнику? — жёстко спросил Михалыч.

— Останется, — увереннее, чем чувствовал, ответил Алексей. — Но с условием: ни одного самостоятельного «я тут сам исправил, никому не сказав».

Он глянул на Сашу:

— Любая переделка — сначала на кальке, потом ко мне или к Любе. Потом — паяльник. Не наоборот.

Михалыч некоторое время молча смотрел то на плату, то на Сашу, то на Алексея.

— Ты его балуешь, — проворчал он наконец. — В мои времена за такое с пайки снимали и на склад отправляли гайки считать.

— В ваши времена не было К565, — спокойно ответил Алексей. — И министерство не спрашивало, почему учебный комплекс зависает на уроке математики.

Он пожал плечами:

— Если сейчас сделаем вид, что виноват только Птицын, завтра будет виноват кто‑то другой. А у нас будет всё тот же порядок работы.

Михалыч фыркнул, но ярость в нём явно пошла на убыль. Он поднял с края стола кончик обгоревшей ножки микросхемы, внимательно посмотрел на чёрную крошку.

— Ну, сгорела и сгорела, — буркнул он. — Не на войне.

Он ткнул этой ножкой в воздух в сторону Саши:

— Только смотри у меня. Второй раз такую роскошь себе позволишь — я тебя лично за уши к Седых отведу.

Саша кивнул так энергично, что чёлка подпрыгнула.

— Не позволю, Иван Михайлович, — сказал он. — Обещаю.

— Всё, — поставил точку Алексей. — Объяснительную писать будем потом, сейчас — работать.

Он повернулся к Любе:

— Поможешь составить этот… лист? Ты лучше всех знаешь, где у нас народ чаще всего ошибается.

Люба коротко улыбнулась:

— С удовольствием. Первый пункт можно так и записать: «Не торопиться к марту».

— Это вы потом себе в рамочку повесите, — буркнул Михалыч, но уголки рта у него дрогнули.

К обеду на столе рядом с платой лежал листок, аккуратно исписанный рукой Любы. Вверху: «Лист контроля монтажа платы ядра и ОЗУ». Ниже — десять пунктов, от «визуальный осмотр на предмет замыканий» до «проверена связность шины адреса и данных по кальке».

Внизу — два пустых квадратика: «монтировал» и «проверил».

— Это что за американизмы? — проворчал заглянувший Седых, увидев бумагу. — Опять бумагу плодите.

— Это чтобы к вам меньше ходили объясняться, почему у нас что‑то сгорело, — спокойно ответил Алексей. — Один лист на плату. В обмен — меньше актов о браке.

Седых поморщился, прикинул что‑то в уме и, не читая до конца, поставил свою закорючку в правом верхнем углу.

— Только чтобы потом не оказалось, что у нас листы важнее железа, — буркнул он и ушёл.

— Не окажется, — тихо сказал Алексей. — Чтобы железо было, нужны и листы тоже.

Саша тем временем уже снимал с платы обгоревшую К155ЛА3, аккуратно выпаивая ножки по одной, чтобы не сорвать дорожки. Руки у него дрожали, но уже не от страха, а от концентрации.

— Здесь дорожку подожгло, — сказал он, когда очистил место. — Надо будет подрезать до живого и пустить перемычку.

— Вместе нарисуем, — ответил Алексей. — Сначала на кальке.

Вечером, когда на улице уже темнело, а в лаборатории зажгли лампы, обновлённая плата снова лежала на столе. Новая К155ЛА3 сияла свежей маркировкой, вокруг проблемного места красовалась аккуратная перемычка, обведённая красным карандашом, чтобы потом никто не удивлялся.

Внизу, на контрольном листе, стояли две подписи: «Птицын А. И.» и «Ветрова Л. А.».

— Ну, — сказал Алексей. — Попытка номер два.

Блок питания снова кашлянул. Лампа вспыхнула — и на этот раз через секунду послушно пригасла до тусклого тления. Стрелка вольтметра медленно остановилась на нужной отметке. Ничего не дымило.

— Жив, — констатировал Михалыч, который, несмотря на ворчание, не ушёл и теперь стоял чуть позади, как строгий, но заинтересованный родитель.

На фронтальных ИН‑12 вспыхнули первые цифры — ещё не осмысленные, просто результат того, что в цепях гуляли тестовые импульсы. Где‑то внутри щёлкали реле, короткие импульсы командного генератора проходили через только что реанимированный ЦУБ.

Это ещё не была победа. До нормального самотеста, до первых табличных формул, до демонстрации «к марту» было далеко. Но плата жила. И это уже было не плохо, а очень даже прилично.

— Поздравляю, — тихо сказал Евгений, наклоняясь к Саше. — Теперь ты настоящий электронщик. Первая сгоревшая плата есть, галочку можно ставить.

Саша выдохнул так, словно всё это время держал внутри воздух.

— Лучше бы без этой галочки, — пробормотал он.

— Не бывает, — отозвался Алексей. — Вопрос только в том, что после неё происходит.

Он посмотрел на контрольный лист, на подписи, на аккуратную перемычку и на еле заметную копоть вокруг бывшего проблемного места.

В другой жизни эту историю рассказал бы кто‑нибудь на конференции как байку: «Вот у нас был случай, когда перепутали A3 и A4». Здесь она осталась в виде чёрной точки на текстолите и дополнительной строки в листке контроля.

Тоже неплохой способ запоминать ошибки.

А за окном капель тихо отбивала свой ритм, и март, к которому они так торопились, только начинался.