Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 29 Запрет на улучшение

Зима сдавалась неохотно. На дворе между корпусами лежали полосы серого снега, на которых уже пыталась жить весна: лужи, песок, сигаретные окурки. В КБ‑3 как всегда пахло канифолью, свежей краской и влажными пальто.

Алексей стоял у окна и смотрел, как по двору тащат длинный ящик на тележке. Ещё один станок, ещё одна «перспективная линия». На их учебную ЭВМ никаких тележек не полагалось — только списанные корпуса и уговоры.

— Морозов! — окликнули из коридора. — Гражданин главный инженер, принимайте изделие!

В дверях возник Саша. В руках — плата в рамке‑держателе — за край, как и учили, не держится. Лицо сияет.

— Готово, — сказал он, чуть задохнувшись. — Ядро плюс память. Версия… это самое… строго по кальке. Ни одной самодеятельной дорожки, честное слово.

«Слава богу, — успел подумать Алексей, — хоть кто‑то усвоил урок сгоревшей платы».

Он отошёл от окна.

— На стол, — кивнул он. — Только не тряси.

Саша опустил рамку на свободный кусок стола. Плата заняла почти всю поверхность. Две длинные грядки микросхем К155, аккуратные ряды К565, по краю — панели под ИН‑12. Сопли проводов не торчат, дорожки ровные. Люба, сидевшая за соседним кульманом, отложила карандаш, поднялась, присмотрелась.

— Неплохо, — сказала она, поправляя очки. — Шаг дорожек держал?

— По линейке, — гордо ответил Саша. — И все перемычки — по твоей кальке, не по вдохновению.

— Чудеса случаются, — тихо сказала Люба.

Алексей протянул руку к углу платы, нащупал листок — тот самый лист контроля монтажа, который они ввели после предыдущей катастрофы. В графе «паял» — размашистая Сашина подпись. В графе «проверил» — аккуратная подпись Любы.

Все десять пунктов отмечены. Нет видимых замыканий, соответствие схеме, проверены шины адреса, данных, питания. Лампа‑ограничитель готова.

— Ладно, — сказал Алексей. — Пора будить ссыльного.

«Ссыльными» в КБ называли те самые корпуса, которые неделю назад по всем правилам отправили на склад «на хранение», а потом по таким же правилам начали оттуда потихоньку вытаскивать.

Один такой стоял сейчас у стены лаборатории. Без внутренностей, только панель с ИН‑12, щелью под клавиатуру и аккуратным шильдиком «Учебно‑демонстрационный вычислительный комплекс БВП‑1». Валера два дня полировал его, чтобы на комиссии всё блестело; сейчас блеск уже чуть потускнел от пыли.

— Кого мы сегодня освобождаем из ссылки? — поинтересовался Валера, появляясь в дверях, вытирая руки о спецовку.

— Номер третий по описи, — ответил Алексей. — Памяти у нас хватит пока только на один. Остальные подождут.

Они втроём — Алексей, Валера и Саша — подняли корпус на бок, открутили крышку. Внутри ещё пахло лаком: тут недавно уже стоял макет с самотестом, потом его сняли.

— Сюда, — показал Алексей на стойки. — Плата ложится по первой редакции. Как рисовали, так и ставим.

Саша осторожно вставил плату на направляющие, защёлкнул панельки. Разъём к шине лёг как родной. Люба, сидя на корточках, проверила, не зажали ли провод какой‑нибудь узкой стенкой.

— Питание вот, — буркнул Валера. — Фаза, ноль, земля… Какие красивые слова. Лампу не забыли?

Лампа‑ограничитель — здоровенная матовая сорокаваттка на проводе — уже висела, врезанная в сеть. После первого пожара никто больше не возражал.

— Не забыли, — сказал Алексей. — Порядок такой.

Он поднял лист контроля и прошёлся по пунктам вслух:

— Замыканий нет… Питание проверено… Лампа установлена… Самотест памяти на стартовом адресе…

Он отложил лист.

— Включаем сеть. Без героизма.

Саша, будто боясь испортить момент, медленно шагнул к стене. Щёлкнул рубильник. Лампа‑ограничитель загорелась мягко, не вспыхнула в полный накал. Хороший знак.

В корпусе тихо загудел трансформатор, где‑то глубоко щёлкнул реле. На панели сначала вспыхнули все сегменты ИН‑12 — та самая «восьмёрочная» гимнастика самотеста, — затем огни пошли по шаблонам, как они с Евгением придумали: нули, единицы, шахматка.

Люба кивнула. Всё по сценарию.

Через пару секунд на крайней лампе загорелась аккуратная «0». Индикатор «Готов» вспыхнул зелёным.

— О‑го, — выдохнул Саша. — И ничего не дымит.

— Подожди, ещё впереди клавиатура, — сказал Алексей. Но в голосе всё равно прозвучало удовлетворение.

Клавишное устройство уже было присоединено: Валера снял его с другого стенда, где отрабатывали механическую часть. Клавиши щёлкали туговато, но надёжно.

Алексей сел за стол, положил руки на пластиковые клавиши, вспомнил, как в детстве в первом классе выводил «2+2» на арифмометре «Феликс». Сейчас всё было сложнее и одновременно проще.

— Проверяем арифметику, — сказал он. — Никакой высшей математики.

Он набрал на клавиатуре «2», «+», «2», нажал «Ввод». Машина коротко задумалась — в лампах мигнуло несколько служебных кодов — и вывела «4».

Саша вскинул кулак.

— Есть! — сказал он, забыв, что вокруг начальство. — Она считает!

— Пока только до четырёх, — сухо заметила Люба. Но улыбку спрятать не успела.

Алексей откинулся на спинку стула. В голове почему‑то всплыла картинка из его далёкого будущего: где‑то там, через двадцать лет, какой‑нибудь школьник так же нажимает клавишу и получает свою первую «4» на зелёном экране. Там это было обыденностью. Здесь — маленьким чудом, вытащенным из дефицита, канифоли и нервов.

Машина продолжала тихо гудеть. Индикатор «Питание» светился ровно.

— Поздравляю, — сказал Валера. — Ваш колосс встал на ноги.

Он хлопнул Сашу по плечу.

— И никто не сгорел. Прогресс.

Дверь КБ распахнулась без стука, как это бывало только у двух людей: у Михалыча и у Евгения. На этот раз это был Евгений. Свитер, пачка листов под мышкой. Он остановился на пороге, увидел светящийся индикатор с «четвёркой», приподнял брови.

— А‑а, — протянул он. — У нас тут, значит, уже учебный процесс идёт?

Он шагнул ближе, заглянул сквозь вентиляционные прорези в корпус.

— О, это та самая плата, которую наш герой два дня до пайки облизывал?

— Та самая, — подтвердил Алексей. — Включили с первого раза.

— Это как же так? — театрально удивился Евгений. — Без взрывов, без дыма, без беготни в снабжение за новыми ЛА3? Не по‑нашему.

— Не сглазь, — буркнул Саша.

Евгений положил листы на край стола, достал сигарету, покрутил в пальцах, но зажигать не стал — Люба уже взглянула на него таким взглядом, что стало ясно: ещё разок тут закурит — и она лично стукнет его тубусом. А тубусов у Любы было много, и все тяжёлые.

— Ладно, — сказал он, — будет у нас праздник непослушания без табачного дыма.

Он наклонился к плате.

— Слушай, Морозов, пока вы её паяли, я тут подумал над нашим ЦУБом.

Он ткнул пальцем в сторону ряда К155.

— Там в микрокоде один момент. Мы сейчас для «И» и «Исключающего ИЛИ» используем почти одинаковые цепочки. Если чуть перекомпоновать и добавить одну небольшую развязку, можно получить ещё и простое «ИЛИ».

Он поднял на Алексея глаза.

— Представь: команда «логическая сумма». И — самое вкусное — минус три корпуса микросхем на плате.

Саша даже присвистнул.

— Минус три корпуса? — переспросил он. — Это же как минимум десяток ног под пайку меньше.

— Вот, — удовлетворённо сказал Евгений. — Молодёжь понимает.

Он развернул листы.

— Я набросал схему. Вот тут мы убираем пару ЛЕ‑шек, вот тут объединяем, а сюда ставим один ИД — и всё, команда «ИЛИ» есть, микросхем меньше, блок питания легче. Красота.

Люба потянулась к листам, пролистала, вчиталась. Глаза за стеклом очков оживились.

— А дорожки можно вот тут выровнять, — сказала она, показывая на карандашный набросок. — У нас сейчас вот здесь «колено», а можно по прямой, и переходов на другую сторону платы меньше будет.

— Вот! — обрадовался Евгений. — Видишь? Схемотехник меня понимает.

Он повернулся к Алексею.

— Слушай, ну мы же всё равно остальные шесть плат ещё не спаяли. Давай эту оставим как есть — музейный экспонат «версия ноль» — а для остальных разведём новую, облегчённую, красивую. Заодно команду «ИЛИ» добавим. Бухгалтерам пригодится, они любят всякие «или».

— Слово «ИЛИ» они любят в зарплатных ведомостях, — вставил Саша. — «Премия или не премия».

— Не забегай вперёд, — отмахнулся Евгений. — В зарплатных ведомостях пока арифметика, там и так всё сложно.

Люба уже мысленно перерисовывала плату. Это было видно по тому, как она прикусила губу.

— Если мы уменьшим число корпусов, — сказала она, — то можем чуть расширить зону для шлейфов и убрать вот этот «треугольник смерти».

Она ткнула карандашом в угол платы, где дорожки и правда сходились плотным пучком.

— Мне он с самого начала не нравился. Меньше шансов на наводки, меньше возни при ремонте.

Саша смотрел то на плату, то на Евгения, то на Любу. В глазах — смесь восторга и ужаса перед объёмом работы, который маячил при слове «перерисовать».

Алексей молчал. Минуту. Другую.

Он уже видел эту сцену в другой жизни. Не один раз. Всегда примерно так: только‑только заработал первый образец, только перестали лететь предохранители, как кто‑нибудь приносил «маленькое улучшение» — одну новую команду, одну оптимизацию, один удобный вход «на будущее». И проект снова уходил в расход, в переделку, в ночные смены. А потом через месяц, под самый дедлайн, вылезал баг, который никто не успевал поймать.

Там у него было слово для этого. Здесь оно пока не прижилось. Но смысл от этого не менялся.

— Нет, — сказал он.

В кабинете воцарилось недоумённое молчание.

— В смысле «нет»? — не понял Саша.

— В прямом, — ответил Алексей. — Эта плата — эталон. Так, как она сейчас нарисована и собрана, так и должны выглядеть остальные семь. Один к одному.

Евгений прищурился.

— Ты меня прости, Морозов, — сказал он, — но это расточительство. Мы же только что нашли способ сэкономить три корпуса и добавить полезную вещь. Это не «фенечка», это реальный плюс.

Он постучал пальцем по схеме.

— Ты сам ругаешься, когда у нас лишних деталей навешано. А тут — шанс сделать проще.

— И красивее, — добавила Люба. — Там правда можно убрать этот «треугольник смерти».

Алексей вздохнул.

— Я не спорю, что идея хорошая, — сказал он. — И что ваша новая плата будет проще и красивее.

Он постучал костяшкой пальца по корпусу, внутри которого только что родилось первое «2+2=4».

— Но она будет другой. Не такой, как эта.

Он посмотрел по очереди на всех троих.

— Представьте: семь машин, семь разных плат. В одной — старая разводка, в другой — новая, в третьей — новая‑новая с подчистками. Где‑то провод по‑другому идёт, где‑то одна логика, где‑то другая.

Он поднял лист контроля.

— А теперь попробуйте представить ремонт через год, когда в школу придёт преподаватель, который вообще не знает, как мы здесь всё колдовали. Он откроет корпус, заглянет, найдёт документацию… А документация — под какую плату? Под эту? Под следующую? Под ту, которая ещё в голове у Евгения?

Евгений фыркнул.

— Ну не через год же, — сказал он. — Мы сейчас быстро…

— «Быстро» у нас уже было, — перебил его Алексей. — Перед НТС. Перед комиссией. Перед мартом.

Он кивнул на плату.

— Сейчас у нас не время придумывать, сейчас время размножать. Первый блин на этот раз не комом. Не будем его размазывать по всей партии.

Саша поёжился, вспомнив, как выглядел предыдущий «блин» с чёрным пятном посередине.

— Но ведь если мы сейчас… — начал Евгений.

В дверях, как по заказу, показался Михалыч. С опозданием на пару минут, но всё равно вовремя.

— Чего шумим? — спросил он. — Кто кого размазывает?

— Тут у нас творческий спор, — сказал Евгений. — Мы предлагаем сделать хорошо, а Морозов предлагает сделать одинаково.

— Одинаково — это и есть хорошо, — отрезал Михалыч, подходя ближе. — Особенно когда речь про семь штук, которые потом в разные места разойдутся.

Он взглянул на плату в корпусе, на светящиеся ИН‑12. На лице мелькнула тень удовлетворения.

— Включили, значит? Работает?

— Считает два плюс два, — сказал Саша. — И самотест прошла.

— Вот, — сказал Михалыч. — Значит, схема рабочая, документация рабочая, макет рабочий.

Он повернулся к Евгению.

— Вы чего ещё от жизни хотите?

— Логическую сумму, — вздохнул тот. — И минус три корпуса.

— В жизни от суммы отнимают, — философски заметил Михалыч. — Это вам любой бухгалтер скажет.

Он сел на край стола.

— Смотрите. У нас есть утверждённая схема, есть утверждённый комплект чертежей. Есть НТС, протокол, все дела. Любое изменение — это снова через меня, через Седых, через Наталью Сергеевну, через министерство.

Он поднял брови.

— Вы хотите опять месяц ходить по кабинетам ради трёх корпусов?

Евгений поморщился. Нет, не хотел.

— А если не ходить, а по‑тихому? — не сдавался он. — Вот просто сделать плату по новой схеме, а в документации потом… аккуратно…

— А потом придёт какой‑нибудь проверяющий, — перебил Михалыч. — И задаст простой вопрос: почему то, что собрано, не совпадает с тем, что нарисовано. И кто за это ответит?

Он посмотрел прямо на Евгения.

— Инженер отвечает не только за идею, но и за бумагу. Бумага у нас, нравится это вам или нет, главнее.

Алексей почувствовал, как невидимая чаша весов наклонилась в его сторону.

— Я не против идеи, — повторил он, уже спокойнее. — Давайте так.

Он повернулся к Любе.

— Ты сохраняешь все наброски по новой плате. Мы сделаем её как следующую редакцию. Для следующей партии. Когда первые десять спокойно будут работать, когда пройдём все акты и приёмки.

Он посмотрел на Евгения.

— И когда у нас будет время снова гонять всё через ЕС и самотесты.

Евгений почесал затылок.

— То есть «делаем хорошо, но не сейчас», — резюмировал он. — Это как?

— Это называется заморозка, — сказал Алексей. — Заморозка изменений.

Он постучал пальцем по столу.

— С этого момента схема платы ядра и ОЗУ БВП‑1 заморожена. Ни одной новой команды, ни одной новой дорожки, ни одной экономии корпуса. Всё, что не успели до первого удачного включения, пойдёт в следующий вариант.

Он чуть улыбнулся.

— Иначе мы будем до пенсии паять «почти лучшие варианты».

Саша кивнул энергично. Он на своей шкуре знал, чем заканчиваются «почти».

Люба ещё секунду помолчала, потом аккуратно сложила листы с новой схемой.

— Тогда я их в отдельную папку, — сказала она. — «Перспективные варианты». Чтобы не потерялись.

— Вот, — одобрил Михалыч. — Перспективы пусть лежат отдельно, а производство — отдельно.

Он поднялся.

— Ладно, спорьте дальше про логические суммы. Мне надо в макетный — Валере корпуса считать.

Евгений проводил его взглядом.

— Ну что, — сказал он, — похоже, у нас тут партийная линия изменилась. «Заморозка». Вот почему у тебя фамилия такая.

Он вздохнул, но без злости.

— Ладно, Морозов. Будем считать, что ты сейчас спас нашу психику.

Он ткнул пальцем в светящийся «4».

— А насчёт «ИЛИ» я тебе напомню. Как только первая десятка разъедется по школам.

— Напомни, — сказал Алексей.

Заморозка началась не с приказа, а с листка.

Наталья Сергеевна, выслушав пересказ спора, только кивнула.

— Наконец‑то, — сказала она. — Это называется «порядок внесения изменений».

Она достала из папки чистый бланк, написала сверху аккуратным почерком: «Редакция 1 схемы платы ядра и ОЗУ БВП‑1. Внесение изменений — только по решению НТС».

Внизу оставила место для подписей.

— Подписывает Михалыч, Седых, я и вы, как авторы, — сказала она. — И тогда никакой проверяющий не скажет, что у вас на столе «художественная самодеятельность».

Она подняла глаза.

— А если всё‑таки кто‑то захочет внести что‑то без решения НТС, это уже будет не ваше дело.

Алексей посмотрел на бумагу. Это была та редкая ситуация, когда бюрократия работала на них, а не против.

— Давайте, — сказал он.

Подписи поставили быстро. Чернила ещё не успели высохнуть, как лист уже лежал в конструкторской папке. Рядом — кальки, схемы, спецификации. Над всем этим теперь висело неформальное, но вполне реальное слово: «заморожено».

Конвейер в КБ‑3 выглядел странно.

Не ленточный, как на заводских плакатах, где улыбающиеся люди в белых халатах передавали детали друг другу. У них это было три обычных стола, поставленных в ряд.

За первым столом — Саша и ещё один молодой техник, Паша, который раньше крутил жгуты. Они паяли. Дорожка за дорожкой, корпус за корпусом. Паяльники шипели, канифоль благоухала так, что казалось, что она в хвойном лесу.

За вторым столом — Люба и Василий Игнатьев. Люба сверяла с калькой и листом контроля, Василий под лупой искал сопли припоя и тугие контакты. Иногда шмякал себя по лбу, когда находил «непонятный блеск» между ножками.

— Паяльник — это не кисточка, — ворчал он. — Им рисовать не надо, им точку ставить.

За третьим столом — Алексей. Лист контроля, лампа‑ограничитель, корпус, рубильник. Щёлк. Лампа вспыхивает и спокойно тускнеет. Трансформатор гудит. ИН‑12 бегут по самотесту — нули, единицы, шахматка, «гуляющая единица». «Готов».

Каждую плату они прогоняли одинаковым набором: самотест ОЗУ, простая арифметика, пара табличных формул, чтобы проверить ветвление. И каждый раз, когда на индикаторе выводилось «4», Алексей ставил подпись в листе. Ещё один экземпляр. Ещё один шаг от «по описи» к «по‑настоящему».

Иногда это казалось скучным. Никаких новых придумок, никаких «давайте попробуем вот так». Просто аккуратное повторение уже отлаженного. Для радиолюбителя это смерть. Для инженера — работа.

По радио «Маяк» в углу кто‑то негромко рассказывал про новый урожай и планы пятилетки. За окном шелестел мелкий дождь с остатками снега. Время от времени заглядывал Валера, приносил очередную порцию крепёжных стоек или достанных где‑то разъёмов.

— Как конвейер? — спрашивал он.

— Не шуметь, — отвечал Василий. — Мы тут искусство делаем.

К концу месяца на стеллаже выстроился ряд из семи одинаковых плат в рамках‑держателях. Как солдаты на построении. Одно и то же ядро, одна и та же память, одна и та же разводка. В листах контроля — одни и те же галочки.

Алексей посмотрел на них, вытирая графит с пальцев. Внешне — никакого восторга. Просто стеклотекстолит, припой, лак.

Но где‑то под всем этим было ещё кое‑что. То, чего не видели ни снабженцы, ни комиссии, ни даже большинство коллег.

Одинаковость. Серийность. Воспроизводимость.

Не та, про которую писали в стенгазетах, а та, которая позволяла через год, через два, через пять открыть любой из этих корпусов, заглянуть внутрь, поднять документацию и понять: да, это оно. Та самая плата. Те же шины, те же адреса, те же ошибки, которые уже известны и понятны.

Он вспоминал свои прошлые проекты, где перед отгрузкой за ночь пытались втиснуть ещё пару «ну очень полезных» функций. Заканчивалось это всегда одинаково: кто‑нибудь потом с матом разбирался, почему у первой партии одно поведение, а у второй — другое.

Здесь он решил этого не допустить. Пусть хоть в одной жизни конвейер будет работать по правилам, а не по вдохновению.

— Ну что, — сказал подошедший Саша, глядя на строй плат. — Выходит, мы почти как большой завод.

— Почти, — согласился Алексей. — Только вместо конвейера у нас три стола и радио «Маяк».

— И вместо начальника цеха — Михалыч, — добавил Саша. — Он страшнее любого начальника цеха.

Алексей улыбнулся.

— Зато продукция наша, — сказал он. — И если что, мы же её и чинить будем.

Он достал из папки лист с прямоугольником, который вывели в машзале месяц назад. Прислонил к стеллажу, к рамкам с платами, словно к собранным кускам будущего экрана.

Телевизор пока был только на бумаге. Платы пока лежали на стеллаже. Корпуса стояли на складе под сургучными печатями.

Зато теперь у него было то, чего раньше не хватало больше всего: повторяемость. Можно было спорить о красоте схемы, о лишних логических суммах, об изгибах дорожек. Но когда все семь машин заработают одинаково, это уже будет не кружок. Это будет маленькая, но настоящая серия.

Скучно? Возможно.

Но без этой скуки не бывает ни больших ЭВМ, ни малых.