Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 6 Общежитие и сомнения

Через пару недель после разговора с Громовым в машзале Алексею наконец-то нашли нормальный угол — не временный, не «пока перекантуешься», а тот, где можно было не только спать, но и думать.

Двор завода «Электронмаш» тихо остывал после рабочего дня — пахло пылью, горячим железом и супом из столовой.

Алексей вышел из главного корпуса с чемоданом в руке и тубусом под мышкой. Чемодан, судя по весу и состоянию ручки, уже видел не одну командировку и одного хозяина, но ему достался «по наследству» вместе с набором постельного белья и кипой инструкций от отдела кадров.

— Алексей Николаевич! — донеслось из‑за спины. — Вот и вы!

Он обернулся. К нему деловитым галопом приближался Саша Птицын, лохматый, в рубашке навыпуск, с чёрными от канифоли пальцами. На плече у него болтался моток провода, на другом — пакет с чем‑то стеклянным, звенящим.

— Разрешите помочь? — без паузы ухватился за чемодан. Попробовал поднять, уважительно присвистнул. — Ничего себе вы тут… документации накопили.

— Документация у меня вот, — Алексей постучал по тубусу. — А это — минимальный набор для выживания.

— А, чайник, кастрюля, три книги и одна тёплая кофта, — уверенно перечислил Саша. — Я тоже человек с опытом. Пойдёмте, я вас до вашей новой и, надеюсь, постоянной комнаты провожу.

Общежитие инженеров стояло напротив главного корпуса, через дорожку и клумбу с замученными георгинами. На табличке значилось сухо: «Корпус 12Д. Общежитие для ИТР». Под табличкой — криво приколоченная фанерка: «Посторонним вход воспрещён».

В этой общаге он уже жил — просто до сих пор не в этой части и не на таких условиях. До этого момента он жил то во временном фонде, то на раскладушке в актовом зале, то во временно пустующей комнате того же общежития.

Внутри как всегда пахло всем сразу: варёной картошкой, мокрыми тряпками, табаком, дешёвым одеколоном и тем особым ароматом линолеума.

Длинный коридор тянулся вглубь, как шина адреса: двери, двери, ещё двери. На каждой — номер и иногда дополнительная рукописная информация: «Не хлопать», «Звонок не работает», «Тихо! Ночной».

— Вам повезло, — сказал Саша, подхватывая чемодан двумя руками. — Третий этаж, окно во двор, не в котельную. И соседа пока нет. Или уже есть, — он задумался. — Хотя если бы был, он бы уже жаловался.

— На что? — спросил Алексей.

— На жизнь, — серьёзно ответил Саша. — У нас это первый пункт. Потом уже на душ, очередь в кухню и отсутствие розеток.

Они поднялись по скрипучей лестнице. На площадке между этажами стоял стол, на котором кто‑то аккуратно разложил кипятильники — штуки три, каждый в литровой банке. Над конструкцией висела табличка: «Не оставлять без присмотра. Пожар был».

Алексей скосил взгляд на табличку, потом — на кипятильники.

— Учебный стенд по технике безопасности, — заметил он.

— Это ещё ничего, — оживился Саша. — В прошлом году один умник попробовал одновременно кипятить воду и паяльник от того же удлинителя. Полэтажа без света сидело, пока электрик не пришёл. С тех пор табличку повесили. Был бы ваш… прибор — он бы уже давно считал, у кого какие кипятильники, и выдавал график.

Алексей усмехнулся.

— До учёта кипятильников мы ещё не доросли, — сказал он. — Пока максимум — табличные формулы.

— Табличные формулы тоже хорошо, — не стал спорить Саша. — Главное, чтобы не как у Фролова было.

Он сказал это вроде бы между делом, но Алексей уловил интонацию.

— У кого? — переспросил он.

— Ну… — Саша понизил голос. — У прежнего. Который до вас этим БВП‑1 занимался. Его комната, кстати, тоже на третьем, только в другом конце.

Он чуть наклонился к Алексею, будто в коридоре кроме них мог кто‑то подслушивать, кроме облупленных стен.

— Говорят, он с министерством зарубился. Прямо на совещании. Сказал, что их ТЗ — ерунда, прибор будет работать плохо, если делать «как сверху написано». Ему там что‑то ответили… В общем, после этого его куда‑то перевели. Официально — в другой НИИ. Неофициально — никто точно не знает.

— «Куда‑то» — это примерно половина географии СССР, — заметил Алексей.

— Ну да, — согласился Саша. — Народ говорит: если сильно умничать, можно очень быстро стать «дефицитным специалистом» для какого‑нибудь завода на другом конце страны. А если совсем сильно — то и вообще… — он неопределённо махнул рукой в сторону окна, где за стеклом виднелся только вечерний двор. — Вы только… аккуратнее, ладно?

Он чуть смутился, сообразив, что говорит это человеку, которого должен бы уважительно бояться.

— Я постараюсь, — спокойно ответил Алексей. — Сначала сделаем, чтобы прибор работал хотя бы у нас в лаборатории. Для министерства это иногда уже достаточно страшно.

Саша фыркнул, но видно было, что мысль ему понравилась.

— Во, — сказал он. — Правильный подход.

Он остановился у двери с номером «317». На дверях кто‑то из прошлых жильцов простым карандашом мелко дописал: «ТИШИНА. ИДЁТ СЕССИЯ». Подпись уже частично стёрли, но след’СЕССИЯ' ещё читался.

— Сессия у нас круглый год, — прокомментировал Саша. — То квартальная, то годовая.

Комендант оформил ему ключ ещё днём, так что внутрь они зашли без проблем. Комната встретила их запахом свежей побелки и пыли.

Две железные кровати по стенам, между ними — тумбочка, у окна — стол и стул. На стене — гвоздь, на гвозде — пустота, которая явно когда‑то была календарём. Под потолком — лампочка без абажура, но с аккуратной надписью на выключателе: «НЕ ВЫКЛЮЧАТЬ — СЛОМАН».

— Уютно, — сказал Алексей. — Почти как в машинном зале: минимум мебели, максимум проводов.

— Проводов пока мало, — оценил Саша, заглядывая за стол. — Но это мы исправим.

Он поставил чемодан на ближайшую кровать, с любопытством оглядел тубус.

— А это всё ваш… — он явно подбирал слово, — табличный зверь?

— Это его скелет, — сказал Алексей. — Чертежи. Настоящий зверь пока в лаборатории.

— Хорошо сказано, — одобрил Саша. — Если что, я готов быть дрессировщиком.

Он помялся.

— Ладно, не буду мешать устраиваться. Если вдруг чего — я в тридцатой комнате, у лифта. Там ещё над дверью написано «СТУЧАТЬ ГРОМКО, НЕ СЛЫШНО». Это у нас шутка такая. Ну и правда не слышно, особенно когда паяльник включен.

— Запомню, — кивнул Алексей.

Саша уже вышел в коридор, но всё‑таки высунул голову обратно.

— И да, — добавил он. — Если вдруг ночью свет вырубится — не пугайтесь. Это не война, это наш щиток. Мы к этому привыкли.

Он улыбнулся.

— Спасибо, мне ведь уже доводилось бывать тут, правда, на другом этаже, — улыбнулся Алексей, — но здесь везде единые правила.

Дверь закрылась, и в комнате стало неожиданно тихо. Тишина, правда, была относительной: через стену кто‑то от души чихнул, где‑то далеко хлопнула дверь, с лестницы донёсся женский голос: «Кто опять с чайником в коридоре⁈»

Алексей присел на край кровати, разложил на столе тетрадь, тубус, положил рядом ключ.

Впервые за несколько недель у него было странное чувство: вот это место — его. Пусть на две железные кровати и один стол, пусть с общим душем и очередью в кухню, но всё равно — точка, к которой можно возвращаться.

В 2026‑м он давно уже дорос до ипотечного кредита и парковочного места. Здесь статус измерялся наличием собственного кипятильника и тем, насколько далеко от туалета находится твоя дверь.

С инженерной точки зрения — вполне понятная система координат.

Ночью общежитие жило своей, особой жизнью.

Часов в десять кто‑то в коридоре проверил на прочность все двери подряд — по звуку, скорее всего, возвращались из ДК после кино. Потом пару раз хлопнул мусоропровод, сверху кто‑то затянулся песней про «лужи под ногами» вполголоса, явно считая себя тихим.

Из соседней комнаты через стену доносилось радио — тот самый «Маяк», с которого по утрам в КБ выливались новости и «передача для тех, кто работает». Сейчас там играла музыка, потом ведущий бодрым голосом что‑то рассказывал про успехи в сельском хозяйстве, потом опять музыка.

Ещё через радиохрип было слышно, как кто‑то ругался вполголоса, скорее всего — за то, что кто‑то другой занял единственную чистую кастрюлю.

Алексей лежал на своей кровати, смотрел в потолок и изучал узор отсветов уличных фонарей, которые пробивались через неплотные шторы.

Спать не получалось. Голова по инерции продолжала крутить схемы: магистраль, ЦУБ, память, режим табличных формул, ночные слоты на ЕС. Всё то же самое, что днём, только без карандаша и кофе.

Где‑то между очередной строкой псевдокода и мысленным спором с Михалычем его вдруг накрыло воспоминанием.

Конец восьмидесятых. Другая общага, другая страна, хотя на адресе тогда всё ещё значилось «СССР».

Комната в коммуналке: тоже две кровати, стол у окна, батарея, которая зимой либо обжигает, либо мёртвая. На столе — БК‑0010, белёсый, с клавишами, на которых уже стерлись буквы. Рядом — кассетный магнитофон, такой кирпич с кнопками, которые нужно давить двумя пальцами.

На экране — зелёный прямоугольник. В углу мигает курсор — жирный, квадратный.

На полу — голые колени мальчишки, который сидит, обхватив себя руками, и пытается не дышать. Мальчишка очень сильно хочет, чтобы в этот раз игра загрузилась до конца. В прошлый раз выбило пробки на четырнадцатой минуте, и всё пришлось начинать заново.

В коридоре — голоса. Мать, соседка, ещё кто‑то спорят, кто опять включил всё сразу: чайник, утюг, стиральную машину и ещё магнитофон в придачу.

В ванной кто‑то стучит по щитку: «Сейчас, сейчас, ещё раз попробуем».

Отец ходит по комнате кругами. Ему вообще‑то нужно завтра на работу, но он не может не участвовать в этом ритуале: сын, игра, кассета, мигающий экран.

— Давай только без твоих этих… — говорит он, имея в виду «экспериментов». — Просто как в журнале написано. А то опять вырубится.

В журнале — «Радио» — и правда всё написано: сколько оборотов у магнитофона, где что подпаять, как выставить уровень записи. Там не написано только одно: как сделать так, чтобы свет не вырубился именно в тот момент, когда на экране вместо мигающего курсора начинают появляться буквы.

В этот раз всё почти успело. Почти.

Экран наконец перестал мигать, зашуршали полоски загрузки, побежали строчки. Мальчишка уже готов был вскочить и закричать, что всё получилось, как вдруг где‑то в коридоре щёлкнуло что‑то большое и злое.

Комната на секунду ослепла. БК тихо умер, даже не пискнув. Магнитофон вздохнул и остановился.

В темноте мальчишка услышал, как отец очень тихо и очень выразительно выругался.

— Я же говорил, — через пару секунд сказал он уже обычным голосом. — Нельзя всё сразу.

Потом добавил, с такой усталой иронией, что даже ребёнок понял:

— Вот построят они когда‑нибудь нормальную ЭВМ, которая не будет дохнуть от одного чиха в сети — тогда и поговорим.

Эта фраза почему‑то врезалась в память. Не картинка зелёного экрана, не звук кассеты, а именно отец, который в темноте говорит «нормальную ЭВМ».

Алексей моргнул, возвращаясь в 1976‑й и в комнату 317.

Соседи за стеной перешли от сельского хозяйства к обсуждению завтрашней смены, радио чуть сбилось на шипение и снова выровнялось. На лестнице кто‑то шлёпнул по резиновому коврику.

«Нормальная ЭВМ», — подумал он. — Для отца из восьмидесятых это было что‑то из области фантастики. Для него, сорокалетнего инженера из 2026‑го, норма выглядела совсем иначе: маленький контроллер, который сам отслеживает питание, сам делает autosave, сам шлёт уведомление, что «я тут, значит, сохранился, можете выключать свет хоть лбом».

Здесь, в семьдесят шестом, у него под рукой были не контроллеры, а КТ315, стабилитроны и канифольный флюс. Но принцип‑то тот же.

«Хорошо, — сказал он себе. — Раз уж судьба так решила, что я тут, да ещё и с доступом к блок‑схеме, я могу сделать хотя бы одну вещь. Чтобы у какого‑нибудь такого же пацана в восемьдесят восьмом от исчезнувшего света не улетало всё к чёрту».

Свободной руки не было — обе лежали на одеяле, — зато была голова. Он мысленно стал прикидывать.

Блок питания. Сейчас на эскизе — обычный линейный стабилизатор, трансформатор, выпрямитель, фильтрующие конденсаторы, КР142ЕН2Б, всё как в книжке.

Если добавить чуть ёмкости по выходу — пару приличных электролитов — машина не умрёт мгновенно при первом же провале. Пару секунд просуществовать на инерции может.

За пару секунд можно успеть что‑нибудь сделать.

Например, дать сигнал в ЦУБ: «Напряжение падает, бросай всё, запоминай таблицу». Сигнал — через отдельный вход, который в нормальном состоянии молчит, а при просадке дёргает управляющий триггер.

Дальше — дело Любы и логики: в режиме «табличных формул» каждые несколько операций делать мини‑снимок данных в отдельную область памяти. Не в ПЗУ — с ПЗУ здесь беда, — а хотя бы в резервный участок ОЗУ, который обычно не трогают.

Если отвалится питание — при следующем включении ЦУБ первым делом проверяет: есть ли там «последний снимок» таблицы. Есть — предлагает восстановить. Нет — ну значит, не судьба, продолжаем с чистого листа.

В современном мире это называлось бы громко: «журналирование», «восстановление после сбоя». Здесь это будет скромной фразой в пояснительной записке: «Обеспечена повышенная устойчивость к кратковременным нарушениям питания».

Алексей ухмыльнулся в полумраке.

«Устойчивость к кратковременным нарушениям питания» — это когда у мальчишки во дворе не гаснет игра из‑за того, что сосед включил утюг. Вполне достойная инженерная цель, даже если министерство об этом никогда не узнает.

С другой стороны, чем больше он влезал в такие детали, тем отчётливее ощущал — это уже не просто «сдать БВП‑1 в срок». Это тихое, упрямое вмешательство в ту самую линию, которая в его памяти уже однажды прошла.

«Стоит ли оно того?» — мысль всплыла сама собой.

Можно было бы жить спокойно: чертить ровно то, что хотят сверху, не вылезать, не придумывать никаких ЦУБов, автосохранений и прочей крамолы. Получить комнату в общаге, через пару лет — отдельную, потом — кооператив, премии, грамоты, почётное звание «Отличник социалистического соревнования». И ни тебе рисков, ни шёпота про «зарубился с министерством».

Если же он продолжит тянуть эту линию «маленькой ЭВМ для людей», пусть даже маскируя её под учебный прибор, — рано или поздно на него посмотрят так же, как когда‑то посмотрели на Фролова. Только у него в запасе не будет будущего, в которое можно смыться на ближайшей электричке.

Он перевернулся на бок, уткнулся взглядом в тёмный прямоугольник окна.

Вопрос был честный. Ответ — тоже.

Он слишком хорошо знал себя, чтобы делать вид, будто может выбрать «тихо прожить до пенсии». В двадцать, тридцать, сорок он вечно влезал в проекты, которые вроде бы никому не нужны, кроме пары фанатов, а потом почему‑то становились стандартом. Не потому что он был гением — просто потому, что ему было не всё равно, как именно работает очередная железка.

И сейчас было то же самое.

Его не интересовали «судьбы СССР», он не собирался писать планы по спасению экономики. Ему было достаточно знать, что где‑то потом будут стоять не только большие ЕС в машзалах, но и маленькие надёжные машины в школах, домах пионеров и, может быть, на чьей‑то кухне.

Даже если их будет не миллион, а тысяча. Даже если про него самого никто не вспомнит.

«Я не спасаю страну, — подумал он. — Я просто не хочу, чтобы у следующего пацана снова вырубилось на четырнадцатой минуте».

Мысль оказалась удивительно успокаивающей. Масштаб сразу встал на место.

Он мысленно добавил к своей блок‑схеме ещё одну стрелочку: от «Блок питания» в сторону «ЦУБ» с подписью: «Сигнал аварии по питанию». Рядом — аккуратно, по‑черновому — «Автосохранение таблиц при падении напряжения».

На языке ГОСТов это потом Наталья Сергеевна превратит в что‑нибудь безобидное. А внутри — будет работать так, как нужно.

За стеной радио наконец стихло. Кто‑то покашлял, кто‑то тихо выругался, кто‑то пожелал кому‑то «спокойной ночи, дурочка». По коридору прокатилось ленивое эхо.

Где‑то очень далеко, на другом конце территории, гулко вздохнула котельная.

Алексей зевнул, почувствовав, как усталость наконец догоняет схемы.

— Ладно, — пробормотал он полушёпотом в темноту, уже не особо разбирая слова. — Питание стабилизируем. Остальное — потом.

Он закрыл глаза. В голове ещё какое‑то время бегали сигналы, мигающие индикаторы и зелёный курсор, который никак не хотел останавливаться на месте.

Потом и они выключились — без аварийного сбоя, плавно, как хорошо рассчитанный переходный процесс.