Проект «Сфера-80»: ТЗ для прошлого

Глава 46 Ультиматум

К концу августа цех план выполнил.

В буквальном смысле: на полу сборочного участка стояли рядами корпуса «Сферы», крышками вверх, как белые чемоданы перед длинной поездкой. Пахло эмалью, канифолью и потом — август в цехах всегда душный.

— Сорок пять, — сообщил Копылов, вытирая лоб рукавом халата. — Плюс ваши опытные пять. Итого полтинник, Алексей Николаевич. Всё, как в графике.

Он говорил с тем слегка обиженным достоинством человека, которого недавно при всех пропесочили в стенгазете, а он взял и доказал обратное.

Алексей провёл ладонью по ближайшему шильдику: знакомый индекс, знакомый шрифт. Внутри корпуса скрывались ЦУБ, ПЗУ на К573, линейки памяти, клавиатура, тяжёлый трансформаторный блок питания, схема сброса — всё, за что они последние два года спорили, ночевали в КБ и ругались с рационализаторами.

Оставалось самое скучное. И самое важное.

— Термокамеру забронировали? — спросил он.

Копылов почесал затылок.

— С этим… — он замялся. — Тут директор сам к вам хочет. Сейчас в кабинет заходите, товарищ Морозов. Там Виктор Петрович и Иван Михайлович уже сидят.

Сказал это так, будто приглашал не в кабинет, а к хирургу, у которого закончился новокаин.

У Седых в кабинете было нечем дышать. Окно наглухо закрыто, жалюзи опущены — словно воздух тоже перевели в режим секретности.

В кресле директора восседал сам Павел Андреевич — крупный, седой, с лицом человека, которому из Москвы спустили такой план, что даже валидол не помогает. Седых примостился сбоку, на стуле, с аккуратно сложенной папкой «БВП‑1» на коленях. Михалыч стоял у стены, заложив руки за спину, как на построении.

Алексей вошёл — и сразу почувствовал ту ватную тишину, в которой начальство уже приняло решение и сейчас будет объяснять, почему оно «единственно верное».

— Вот он, — сказал директор, даже не кивнув в ответ на приветствие. — Наш главный энтузиаст. Проходите, Морозов. Садитесь.

Алексей сел на самый край стула.

— Ситуация такая, — начал Павел Андреевич, постукивая карандашом по столу. — До первого сентября у нас сколько? Неделя. Машины цех дал? Дал. План по корпусам, платам, сборке — закрыт. Остаётся мелочь — оформить паспорта и отправить в школы. Правильно?

Слово «мелочь» в его голосе скрипнула, как несмазанная петля.

— Не совсем, — аккуратно возразил Алексей. — По техпроцессу каждая машина должна пройти термопрогон и суточный непрерывный тест под нагрузкой. Это обязательный пункт в разделе «Приёмка».

— Вот! — директор тут же повернулся к Седых, словно уличая того во лжи. — Он сам говорит — «по техпроцессу». А по факту у нас термокамера одна, и под военную приёмку она забита до конца месяца. Автоматчики, линия Петрова. Им тоже никто план не отменял.

Михалыч тихо хмыкнул в усы.

— Предлагается компромисс, — продолжил Павел Андреевич, нажимая на это слово. — Комплексы мы отправляем в школы вовремя. Вы, как разработчики, подписываете паспорта сейчас. А цех и КБ в течение первых двух месяцев ведут авторский надзор: если где‑то что‑то… подкрутить, доработать — сделаем в рабочем порядке. Школы рядом, автобусы ходят, командировки выпишем без вопросов. Понятно?

«В рабочем порядке» — это было ещё одно любимое заклинание советского руководителя, стоящее в одном ряду с «укрепить дисциплину» и «усилить контроль».

Алексей помолчал, давая себе время на вдох и выдох.

В его двадцать первом веке это называлось бы «релизнуть сырую бету и патчить хотфиксами по жалобам юзеров». Но здесь пользователями были школьники. Здесь не было интернета для обновлений. Зато были райком, гороно и Первый отдел.

— Павел Андреевич, — ровно произнёс он, — паспорта без прогона я не подпишу.

Седых шевельнулся на стуле.

— Морозов… — предупредил он тоном «не начинай».

Но останавливаться было поздно.

— Посудите сами, — продолжил Алексей, сохраняя ледяное спокойствие. — В паспорте чёрным по белому: «Каждое изделие прошло контрольный прогон». Подпись КБ‑3, подпись ОТК. Если хотя бы один комплекс в школе зависнет или сгорит на открытом уроке — кто будет виноват? Не тот, кто не дал термокамеру. Не автоматчики. Мы. Потому что под документом — наши фамилии. Это подлог.

Директор поморщился, как от зубной боли.

— Никто же не говорит, что комплексы плохие, — попытался смягчить он тон. — Вы их сами разрабатывали, сами собирали, сами отлаживали. Краткий тест на стенде был?

— Проверка на столе, — уточнил Алексей. — При комнатной температуре, по часу. Этого достаточно, чтобы отловить явный брак монтажа. Но чтобы поймать «плавающие» ошибки, которые вылезают на двадцатом часу нагрева, нужен длительный прогон. Иначе мы превращаем школы в испытательный полигон. А детей — в контролёров ОТК.

Директор резко мотнул головой.

— Ладно, не надо демагогии, — буркнул он. — У нас тут не дискуссионный клуб. Ситуация ясная: два месяца назад вы сами кричали, что к началу учебного года комплексы будут в классах. Газета написала. Министр в курсе. Я сегодня уже два звонка из главка получил: «Ну что там у вас?» Как я им скажу, что из-за принципиальности одного инженера мы срываем внедрение?

Интересно, подумал Алексей, каково это — быть тем самым «одним инженером», который всё портит.

— Не из-за инженера, — вмешался Михалыч, наконец отлипая от стены. — А из-за того, что условия испытаний не обеспечены. Мы не можем сказать, сколько из этих пятидесяти машин сдохнет через неделю. Может, ни одной. А может, десять. А то и половина.

— Иван Михайлович, ну вы‑то хоть… — директор перевёл на него усталый взгляд. — Вы же производственник. Понимаете, что жизнь — это не инструкция. Где‑то приходится рисковать.

— Я рисковал на одном заводе, в шестьдесят восьмом, — отрезал Михалыч. — Два года потом меня из пожарных выцарапывали. Больше не хочу.

Над столом повисла густая, тяжёлая пауза.

Седых весь разговор молчал, как человек, держащий в руках две тяжёлые гири и не знающий, какую бросить первой. Наконец он негромко сказал:

— Павел Андреевич, есть вариант.

Директор откинулся в кресле, махнул рукой.

— Излагайте.

— Термокамеру автоматчики занимают днём. Никто не запрещает использовать её ночью. Если мы выделим людей…

Алексей перевёл на него внимательный взгляд.

— … то КБ‑3 может само организовать круглосуточный прогон, — подхватил мысль Виктор Петрович. — Без привлечения цеховых. Пусть собирают дальше, у них своих забот хватает. А наши ребята посидят, помёрзнут… то есть погреются. Но к первому числу мы успеем честно.

— Ночью? — директор прищурился. — Вы понимаете, что такое ночные смены? Это двойная оплата, допуск на проходной, охрана…

— Охрана у вас и так есть, — спокойно заметил Алексей. — Оплату… мы не требуем сверхурочных. Нам достаточно, чтобы нам не мешали, и чтобы начальник ОТК дал доступ к камере по ночам.

Седых вскинулся:

— Это как «не требуем»? — возмутился он. — Я вам премию выбивал — всему отделу. И намерен её сохранить.

Директор усмехнулся уголком рта.

— Премии, как вы знаете, товарищи, зависят от выполнения плана, — сказал он веско. — Если комплексы не уйдут в школы к первому сентября, премии не будет ни у кого. Ни у КБ, ни у цеха, ни у меня. Так что ваш герой… — он кивнул на Алексея, — рискует не только своим карманом.

— Мне не за премию страшно, — выдохнул Седых. — Мне страшно, если первый же урок закончится скандалом. Тогда никакие деньги не спасут.

Он посмотрел в упор на Алексея:

— Морозов. Если мы договоримся о ночном режиме, вы готовы запереть КБ‑3 в цеху и сидеть там, пока не отпыхтит каждая машина?

— Готов, — ответил Алексей не задумываясь. — И не я один.

Он уже мысленно расставлял фигуры на доске: Евгений — в ночную, Наталья — на документацию, Люба — за осциллограф, Саша — на паяльную станцию, Игорь — на интерфейсы. Валера, само собой, на подхвате. Михалыч — как совесть смены.

— Я подпишу паспорта только после того, как увижу, что каждая машина отработала свои сорок восемь часов непрерывно, — добавил он. — Это мой ультиматум.

Слово прозвучало жёстко, почти по-военному.

Павел Андреевич встал, прошёлся до окна и обратно, как человек, который мучительно хочет закурить, но помнит, что бросил три года назад.

— Ладно, — наконец бросил он. — Действуйте. Камера ваша с девяти вечера до шести утра. График — через техотдел. ОТК я предупрежу. Но имейте в виду: если к первому числу хоть половина не будет готова к отгрузке, разговор будет совсем другой. Понятно?

— Предельно, — ответил Седых.

Премию при этом никто не гарантировал. Но в кабинете впервые за этот час стало возможно дышать.

В цеху всё началось с обычной табуретки.

— Это зачем здесь? — подозрительно спросила старший контролёр ОТК, женщина небольшого роста с очками, сдвинутыми на лоб.

— Это для журнала, — серьёзно ответила Наталья, водружая на табуретку амбарную тетрадь с надписью «Журнал термопрогона изделия БВП‑1». — Вы будете сидеть, заполнять. Или стоять. Как удобнее.

— Ночью? — контролёр изумлённо подняла брови.

— Ночью, днём, между делом, — вмешался Михалыч. — Мы же не заставляем вас одну. Мы с вами будем. Ваши штампы нам так же дороги, как и наши подписи.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом человека, которого двадцать лет учили не верить никому, кроме ГОСТа.

— Сказали — будем, значит будем. Приказ у меня есть, — вздохнула она. — Ладно. Тащите свои шарманки.

Термокамера занимала добрую треть испытательного участка — серый металлический шкаф размером с гараж, с толстыми стенками, стеклянным смотровым окном и щитом управления. Внутри было сухо, жарко и пахло нагретым лаком.

Первые пять машин вкатили туда на тележках: компактно, плотно, чтобы воздух циркулировал, но провода не переплетались. К каждой — удлинитель, к каждой — видеоконтрольное устройство (проще говоря — переделанный телевизор «Юность»), к каждому телевизору — табуретка.

— Включаем по очереди, — командовал Алексей. — Смотрим бросок тока. Сначала — самотест ПЗУ. Потом — зацикленный режим «Таблица умножения». В журнал — время старта, температура в камере, отметки каждый час.

— Кто первый? — спросила Люба, потирая глаза.

— Первая пятёрка, — решил Алексей. — Эти уже обкатаны, но они должны задать стандарт. Если они вылетят — значит, нас ждёт очень весёлая ночь.

Весёлая ночь, разумеется, ждала их в любом случае.

Первый час прошёл обманчиво спокойно.

Машины бодро прогнали тесты, вывели на экраны заставку и принялись чеканить бесконечные примеры: «3×6=18», «7×9=63». В камере держали температуру чуть выше сорока — как в Ташкенте или в душном классе на солнечной стороне.

— Тоска, — зевнул Игорь, устроившись на ящике с комплектующими. — Включили и сидим. Я думал, тут будет что‑то… героическое. Искры, дым.

— Подожди до трёх утра, — пообещал ему Евгений, составлявший график дежурств. — Самая драматургия начинается, когда организм хочет спать, а техника хочет умереть.

К полуночи в камере стало жарко. К двум — очень жарко.

К трём ночи у Алексея все таблицы умножения слились в одну бесконечную матрицу цифр.

И, словно по расписанию Евгения, в начале четвёртого одна из машин решила сдаться.

Тихо, без спецэффектов.

Просто вместо «4×7=28» на экране возникла строка «4×7=2?» — и замерла, мигая вопросительным знаком, как двоечник у доски.

— Стоп, — скомандовал Алексей. — Какая?

— Третья слева, нижний ряд, — отозвался Саша, который всё ещё держался бодрячком. — Время — 03:37. Температура — сорок три градуса.

Наталья тут же занесла в журнал: «№3. На 5‑м часе прогона — сбой арифметического блока. Причина — выясняется».

— Выключаем, — распорядился Алексей. — Остальные пусть крутятся.

Пострадавшую машину выкатили из камеры, поставили на стол к Любе, вскрыли крышку.

— Надеюсь, не процессор, — пробормотал Евгений. — Дефицит же.

Оказалось — память.

Одна микросхема К565РУ2, из тех, что чудом прошли входной контроль, решила, что работать пять часов при сорока трёх градусах — это выше её сил. По одному адресу устойчиво записывалась единица вместо нуля.

— Вот она, «гуляющая единица», — сказал Евгений, глядя на хаос битов на экране осциллографа.

— Меняем корпус, — коротко бросил Алексей. — У нас есть запас из той партии, что Николай Петрович достал. Лучше сейчас отстрелить все слабые звенья, чем ждать, пока это сделают дети.

Микросхему перепаяли за десять минут. Машину вернули в камеру. Часы тикали дальше.

За вторую ночь выловили ещё двух «диверсантов».

У одного обнаружилась микротрещина в пайке под видеоразъёмом: при тепловом расширении контакт пропадал, и экран начинал полосить. В обычных условиях — незаметно, в камере — брак.

У второго «поплыл» стабилизатор напряжения: при нагреве он выдавал чуть больше нормы, и схема сброса начинала паниковать, блокируя работу памяти. Компьютер не зависал, но превращался в склеротика: ты вводишь программу, а он тут же её забывает.

Если бы Алексей столкнулся с этим не ночью в цеху, а на уроке, где над душой стоит завуч, а двадцать пар глаз смотрят на погасший экран, он бы провалился сквозь землю.

— Понимаешь теперь, — спросил он Игоря ближе к рассвету, — зачем этот цирк?

Игорь кивнул, с трудом фокусируя взгляд.

— Понимаю. Я раньше думал, прогон — это формальность. Для галочки. А тут… — он зевнул так, что хрустнула челюсть, — тут видно, как железо учится быть честным.

— Железо не врёт, — философски заметил Евгений из своего угла. — Железо просто показывает, откуда у нас растут руки.

— Судя по тому, что мы всё починили, руки растут из плеч, — устало улыбнулась Люба.

Днём они спали.

Кто в общежитии, кто прямо в КБ, на сдвинутых стульях или раскладушках между кульманами. Ночью возвращались в цех, как вампиры наоборот — на свет паяльников и экранов.

Охранник на проходной к концу недели перестал спрашивать пропуска:

— А, эти… ночные. Проходите, «Сфера».

Контролёр ОТК сначала ворчала, но потом втянулась. На спинке её табуретки появилась грозная табличка: «Ночью не курить!». Записи в журнале ложились всё плотнее: «Прогон 1–5 часы — норма», «На 22‑м часу — сбой индикации, устранён заменой жгута».

На тридцатом часу кто‑то в изнеможении написал карандашом на полях: «Все живы». Наталья, проснувшись, аккуратно стёрла и написала ручкой: «Все изделия функционируют штатно».

— Никаких эмоций в документах, — строго сказала она. — Эмоции оставим для мемуаров.

— Или для объяснительной, если не успеем, — мрачно добавил Михалыч.

Вечером тридцатого числа в цех заглянул Седых.

Он был не обязан, но пришёл. В пиджаке, при галстуке, словно ждал министра. Постоял у камеры, посмотрел на экраны, подмигивающие сквозь стекло.

— Ну как? — спросил он.

— Четвёртая партия — норма, — отчеканила контролёр ОТК, проникнувшаяся моментом. — Замечаний нет.

— А люди? — уточнил Седых.

— Люди… — она обвела взглядом команду. Саша дремал, уронив голову на стопку инструкций. Игорь сидел с остекленевшим взглядом. Люба держалась за кружку с остывшим чаем, как за спасательный круг. Евгений делал вид, что изучает схему, но держал её вверх ногами.

— Люди на пределе, — честно сказала она. — Если так пойдёт дальше, к первому числу они будут похожи на зомби.

Седых вздохнул.

— Я вам премию выбью, — неожиданно твёрдо пообещал он. — Если всё пройдёт гладко. Двойную.

— Нам бы сначала выспаться, — отозвался Алексей.

— Выспитесь. Послезавтра. Я вас, Морозов, в следующий раз на коллегию министерства возьму — там тоже полезно уметь стоять на своём.

— Не советую, — усмехнулся Алексей. — Я могу и министру ультиматум поставить.

— С вас станется… — Седых покачал головой, но в глазах мелькнуло уважение. — Ладно. Держитесь. Если что — я завтра сам приду, подменю кого-нибудь на пару часов.

С этим он ушёл, а у Алексея возникло странное чувство, что их маленькая война перестала быть его личным делом.

В последнюю ночь гоняли остатки партии.

Никто уже не шутил. Сил не было. Азарт первых дней сгорел, осталась только тупая упрямая решимость: «дожать».

Впрочем, под занавес «Сфера» решила показать характер. На двадцать первом часу у одной машины погас светодиод «ГОТОВ». Тесты проходили, вычисления шли, а индикатор молчал. В паспорте это квалифицировалось бы как мелкий дефект, но Алексей знал, как такие мелочи рождают легенды о «советском барахле».

— В школе скажут: «Сломан», — прохрипел он. — Никто не будет разбираться.

Выяснилось — брак самого индикатора.

Сменили. Записали. Запустили снова.

Когда за окнами цеха начало сереть утро тридцать первого августа, в журнале напротив последнего серийного номера появилась запись: «Прогон 48 часов — без замечаний».

Под журналом легла размашистая подпись ОТК и чёткая — начальника КБ‑3.

— Всё? — спросил Саша, моргая воспалёнными глазами.

— Всё, — выдохнул Алексей. — Осталось самое страшное.

— Что? — встрепенулся Игорь.

— Оформить бумаги, — сказала Наталья. — И нигде не ошибиться в датах.

Паспорта подписывали уже днём.

В тихом кабинете на столе выросли аккуратные стопки: паспорт, формуляр, инструкция, акт приёмки. На каждой обложке — тот же логотип, что и на корпусах.

Наталья, как заправский нотариус, проверяла каждую страницу. Михалыч расписывался в графе «Проверил». Седых ставил визу «Утвердил». Алексей — там, где значилось: «Ответственный разработчик».

Почерк у всех дрожал от усталости.

— Прямо договор, — пробормотал Евгений. — Расписываемся в верности железу.

— Скорее аттестат зрелости, — поправила Люба. — Мы их выпускаем в жизнь.

На последнем паспорте Алексей задержал ручку, вчитываясь в строку «Назначение».

«Учебно‑демонстрационный вычислительный комплекс для средних общеобразовательных школ и УПК».

Не «персональный компьютер». Пока нет. Но это был первый шаг.

Он поставил подпись — чётко, без росчерков.

Грузовик дали старый, с деревянными бортами и брезентовым верхом. Водитель смотрел на ящики равнодушно — для него что компьютеры, что гвозди.

— Поосторожнее, отец, — попросил Алексей. — Там электроника. Стекло.

— У меня внутри тоже всё хрупкое, — философски заметил шофёр, похлопывая себя по нагрудному карману. — Не боись, инженер. Довезём в лучшем виде. Куда нам?

— Три адреса, — сверился с накладной Михалыч. — Одна школа городская, две — в районе. Пилотный запуск.

Ящики грузили всей бригадой. Даже суровая женщина из ОТК помогала подтаскивать лёгкие коробки с периферией. На каждом фанерном боку красовалось: «БВП‑1», стрелка «ВЕРХ», штамп ОТК и красный овал завода «Электронмаш».

Когда последний борт захлопнули и затянули брезент, во дворе наступила оглушительная тишина.

— Ну, с богом, — сказал Седых, — Поехали.

«ЗИЛ» чихнул, выпустил облако сизого дыма и, тяжело переваливаясь на рессорах, выполз за ворота.

Алексей смотрел ему вслед и не чувствовал никакого пафоса. Ни «исторического момента», ни гордости. Только тревожное опустошение. Словно он отправил ребёнка в пионерлагерь и теперь гадает: не простынет ли, не обидят ли.

— Теперь официально, — зевнул Евгений, рискуя вывихнуть челюсть. — У советской школы есть своя ЭВМ. Бухгалтерия счастлива, министр доволен.

— Дети пока не в курсе, — заметил Алексей. — Узнают первого числа. И если на первом уроке машина не зависнет на таблице умножения, значит, мы не зря не спали эти ночи.

— А если зависнет? — спросил Саша.

— Тогда поедем чинить, — Алексей пожал плечами. — Но, по крайней мере, мы сделали всё, что могли.

Он посмотрел на пустую погрузочную платформу.

— Домой, — скомандовал Михалыч. — Всем спать. Вахта окончена. Завтра будет новый день и новая работа.

— А премия? — с надеждой спросил Игорь.

— Будет тебе премия, — отмахнулся Седых. — Наталья уже формулировку придумала?

— «За самоотверженный труд при внедрении новой техники в сжатые сроки», — без запинки выдала Наталья.

— И за то, — добавил Евгений, — что не дали превратить детей в тестировщиков.

— Этого в приказе не будет, — усмехнулся Седых. — Но мы запомним.

Алексей улыбнулся.

Он не спас страну и не изменил ход истории. Он просто упёрся и не дал подписать липовую бумажку.

Иногда этого вполне достаточно.

Через два дня где‑то в классе учительница щёлкнет тумблером. Загорится индикатор «Сеть», пройдёт тест, вспыхнет «ГОТОВ». И какой-нибудь вихрастый шестиклассник робко наберёт: «2×2=».

Если на экране загорится «4», а не вопросительный знак, значит, всё было не зря.

А пока — спать. В общагу, где чайник закипает через раз, а горячую воду дают по графику.

ЭВМ для школ уехала. Оставалось придумать, как сделать ЭВМ для людей.